Анфиса зашла в квартиру тихо. По привычке: дверь аккуратно, ботинки у порога, не греметь. Пятьдесят четыре года, двадцать семь из которых она мать.
Пришла с контейнером голубцов и за зимней курткой. Стася обещала отнести её в химчистку ещё в ноябре. Январь, куртка на крючке.
Из комнаты шли два голоса. Стася и Виталина, подруга с работы. Анфиса хотела крикнуть «это я», но услышала своё имя и замерла с контейнером в руках.
– Она мне звонит каждый день, Вит. Каждый. Утром: «Ты позавтракала?» Вечером: «Ты поужинала?» Как будто мне не двадцать семь, а семь.
– Ну, она же переживает.
– Переживает? Она меня контролирует. Я не могу купить футболку, чтобы она не спросила «а зачем тебе ещё одна?» Не могу сходить к зубному, чтобы она не потребовала адрес клиники.
Анфиса поставила контейнер на тумбочку. Голубцы ещё тёплые, жар ощущался через пластик. Она стояла, не двигаясь.
– А Новый год помнишь? – продолжила Стася. – Она приехала без предупреждения тридцать первого в девять вечера, с тазом оливье. Я хотела встретить одна, впервые за три года. И вот звонок в дверь: «Дочка, я же не могу тебя одну бросить в праздник».
– Ну она хотела как лучше.
– Вит, она всегда хочет как лучше. Знаешь, что самое страшное?
Пауза. Анфиса слышала, как Виталина отпила из кружки с трещиной на ручке. Ту кружку Анфиса привезла с Кипра восемь лет назад.
– Что?
– Я её люблю. Правда. Но рядом с ней я не могу дышать. Она меня душит своей любовью, понимаешь? Просто душит. Набираю номер и заранее устаю.
– А ты ей говорила?
– Сто раз. «Мам, не надо каждый день». Знаешь, что она отвечает? «Я же мать, мне положено». Положено, Вит. Как налог.
Потом тише, почти шёпотом:
– Иногда я думаю, что она видит во мне не меня. А какую-то маленькую, в колготках с дыркой на коленке, которая плачет из-за содранного локтя. Она до сих пор лечит этот локоть. А мне двадцать семь.
Анфиса развернулась, открыла дверь так же тихо и вышла. В лифте зеркало показало женщину в бежевом пальто с лицом, на котором ничего не было. Ни злости, ни слёз. Пустое лицо, будто чистая тарелка.
***
И вот скажите мне, что с этим делать?
Дома Анфиса прошла на кухню и закрыла тетрадку с рецептами, открытую на странице «Голубцы». Убрала в ящик.
Телефон молчал. Обычно в это время она звонила: «Контейнер оставила на тумбочке, куртку не забудь». Сегодня не позвонила. Смотрела на холодильник, облепленный магнитами: Кипр, Сочи, Калуга. На калужском у совы отвалился глаз, Анфиса приклеила бусину от старых бус. Получилось криво. Стася в тот день смеялась.
А сегодня говорила подруге, что от матери хочется биться головой в стену.
***
Стася позвонила на следующий вечер.
– Мам, привет. Ты вчера приходила?
Сердце стукнуло. Анфиса сжала пальцами край стола.
– Почему ты решила?
– Контейнер с голубцами на тумбочке. Тёплый был, когда нашла.
– А. Да. Заходила. Тебя не было дома.
– Я была. С Виталиной сидели.
– Не слышала. Поставила и ушла.
Пауза. Стася дышала ровно. Не догадалась.
– Мам, спасибо за голубцы. Вкусные были.
– Ага.
Три дня Анфиса не звонила. Рука тянулась к телефону, и она убирала её, как от горячей сковороды. Вечером набирала номер и нажимала «отмена».
На четвёртый день позвонила Стася.
– Мам, ты живая? Три дня не звонишь.
– Живая. Решила не дёргать тебя.
– В смысле? Ты обиделась?
– Нет. Просто подумала: ты взрослая, сама разберёшься, завтракала или нет.
Тишина. Длинная, неуютная.
– Мам, что случилось?
– Ты когда-нибудь задумывалась, что мне кроме тебя разговаривать не с кем?
Анфиса сказала это и сама удивилась. Вылетело, как монетка из дырявого кармана.
– Я на пенсии два года. Подруг, которые не разъехались и не умерли, осталось полторы. Кран у меня капает третий месяц, и я его не чиню, потому что сантехник – это повод позвонить тебе. Понимаешь? Сломанный кран – повод позвонить дочери.
Стася молчала.
– Я не хочу тебя душить. Но когда звонишь единственному человеку, который не бросит трубку, звонишь часто. Потому что больше некуда.
Представляете? Анфиса не плакала. Говорила ровно, как рецепт читала. Фарш, рис, капуста, и вот тебе жизнь одинокой женщины в двух предложениях.
– Мам, ты слышала? – Стасин голос стал тонким. – Ты в тот день слышала?
– Контейнер был ещё тёплый, Стася. Я стояла в коридоре.
Тишина. Потом всхлип, не Анфисин. Стасин.
– Мам, я не это имела в виду. Я люблю тебя, правда люблю, я просто...
– Я знаю, что ты имела в виду. И ты права.
– Нет!
– Да, Стась. Я звоню каждый день, таскаю голубцы, лезу с советами. Мне шестой десяток, я не дура. Просто не знала, куда себя деть.
Стася плакала в трубку. Анфиса слышала, как та шмыгает носом, и хотела сказать «возьми салфетку, на тумбочке», но прикусила язык.
– Приезжай в субботу, – сказала Стася. – Без голубцов.
– А что привезти?
– Себя. Просто приезжай, и поговорим нормально.
Анфиса посмотрела на холодильник. Сова с бусиной косила с магнита. Кран капал. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку.
– Ладно. Приеду.
Положила трубку. Достала тетрадку с рецептами, полистала. На последней странице, на полях, детским карандашом: солнце с лучами-палочками. Стася нарисовала лет в пять, пока мама записывала рецепт сырников.
Анфиса провела пальцем по карандашным лучам, закрыла тетрадку.
Кран капал. Она взяла телефон и набрала не Стасю, а ЖЭК. Сантехник мог прийти в понедельник.
А вы бы смогли три дня не позвонить? Или рука бы сама потянулась к телефону?
Если хотите ещё почитать:
Спасибо, что дочитали! Буду рада вашим комментариям. Хорошего дня!