РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Декабрь выдался снежный, но не морозный — снег валил крупными хлопьями, укрывая деревню белым пуховым одеялом.
Крыши домов прогнулись под тяжестью, заборы замело по самую верхотуру, и только трубы дымили, выдавая, что в избах ещё теплится жизнь.
В такую погоду лошадей не выгоняли — сидели по домам, топили печи, пили чай с травами и ждали, когда кончится эта белая кутерьма.
Витька жил один.
С тех пор как Мария уехала, он переселился в материн флигель — маленькую избёнку в два окна, с покосившимся крыльцом и провалившейся печкой. Печку он починил сам — руки-то золотые, — окна застеклил, стены проконопатил.
Жил тихо, без шума, только лошадь в конюшне да старый пёс Жучка на цепи. Любка к нему не ходила — и он к ней не ходил.
Разошлись, как в море корабли. Она жила в Петькиной избе — той самой, где раньше Мария мучилась, — а Петька…
Петька был рядом, но как бы сам по себе.
Любка в последнее время изменилась.
Не пила — уже месяц, с того самого дня, как поняла, что беременна. Бросила резко, без срывов, будто не было этих двенадцати лет пьянства. Живот рос, тяжелел, и она ходила теперь медленно, осторожно, придерживая его рукой. Петька смотрел на неё и не верил.
— Ты это, Люба, — говорил он, наливая себе очередную рюмку. — Ты уж там… береги. А то вдруг и правда дитя.
— Не учи, — огрызалась она, но беззлобно.
— Сама знаю.
Она не пила, но Петька пил за двоих. Ходил на работу — да, вышел на трактор в ноябре, когда поля прихватило морозцем, и теперь пахал зябь, готовил землю к весне. Бригадир взял его с условием: «Ни капли до обеда, Пётр. За руль пьяным — выгоню»
. Петька держался до вечера, а вечером наверстывал.
Домой приходил пьяный, валился на лавку, и Любка укрывала его тулупом, вздыхала тяжело, гладила живот.
— И зачем ты мне сдался, — шептала она.
— И дитя зачем от тебя?
А он бормотал во сне что-то невнятное, иногда звал: «Мань, подай воды», — и Любка вздрагивала, сжимала кулаки, но молчала.
Петька до сих пор не понимал, откуда у Любки ребёнок.
Считал, что она бесплодная — врачи же говорили.
Думал, может, от Витьки?
Но Витька от неё ушёл давно, ещё летом. А может, от кого другого?
Он боялся спросить прямо — вдруг правда не от него.
И жил в неведении, гнал от себя мысли, топил их в водке.
А Любка молчала. Знала, что от Петьки. Знала, потому что ни с кем другим не была с того дня, как он её позвал.
Но говорить не хотела — пусть мучается, пусть не знает. Ей было всё равно. Она ждала ребёнка. Своего. Первого. Единственного.
****
Витька в субботу утром запряг Зорьку и поехал в город — к Маше. Снег скрипел под полозьями, лошадь шла бодро, выбрасывая облачка пара из ноздрей.
Дорога была знакомая — он ездил раз в неделю, привозил продукты, деньги, вести из деревни.
Мария жила у тётки Марфы всё в той же маленькой комнатушке. Живот уже совсем большой — девятой месяц пошёл, вот-вот родит. Врач сказал — девочка, крепкая, здоровая.
Мария вязала распашонки, чепчики, пелёнки готовила. И ждала. Каждый день, каждый час.
Витька приехал к обеду. Тётка Марфа встретила его пирогами, щами горячими. Мария вышла из комнаты, держась за стену — тяжело было ходить.
— Витя, — улыбнулась, и улыбка её осветила всё лицо, сделала его молодым, красивым.
Он обнял её, поцеловал в щёку, прижал руку к животу.
— Как вы тут?
— Хорошо, — ответила Мария. — Дочка брыкается. Не даёт спать по ночам. Всё толкается, будто торопится.
— Рано ещё торопиться, — сказал Витька. — Пусть сидит, набирается сил.
Она села на лавку, погладила живот.
— Вить, — позвала тихо. — А что мы дальше будем делать? Я не хочу в городе жить. Здесь чужое всё. Воздух не тот. Люди чужие. Домой хочу.
— Я тоже, — ответил он, садясь рядом.
— И не поедем мы никуда. Я обещал тебе — в деревне будем жить. В своей избе. Я новую построю, рядом с моим флигелем. Или твою материну поправим.
— А Любка? — спросила Мария. — А Петька?
— А что Любка? Она своё живёт.
Она теперь с Петькой. И беременна от него.
Я к ней не хожу, она ко мне — тоже. У каждого своя дорога.
— А Петька знает, что это его дитя?
Витька покачал головой.
— Не знает. И не хочет знать. Боится, наверное.
Пьёт много, но работает. Трактор водит.
Мария вздохнула.
— Жалко его, — сказала неожиданно. — И Любку жалко.
Хотя столько зла от них было.
— Не жалей, — ответил Витька. — Каждый свою ношу несёт.
Им Бог дал дитя — пусть радуются. А нам — дал наше. И мы будем радоваться.
Он обнял её, прижал к себе.
И долго сидели молча, слушая, как за окном падает снег и тикают ходики на стене.
****
Вечером, перед отъездом, Витька сказал:
— Ты, Маша, рожай здесь, у тётки.
А как родишь — я приеду за вами. Заберу в деревню.
И будем жить. Вместе.
— А если люди осудят? — спросила она. — Скажут — любовница, невенчанная.
— А нам не до людей, — ответил он. — Мы для себя живём.
И для дочки.
А люди… люди всегда осудят. Им лишь бы языками чесать.
Мария улыбнулась, вытерла слезу.
— Я верю тебе, Вить. Верю.
Он поцеловал её на прощание, перекрестил, как маленькую.
Вышел на крыльцо, сел в сани. Зорька тронулась, понесла его по снежной дороге, мимо спящих домов, мимо тёмного леса, к дому — к пустому флигелю, где его ждали только пёс да лошадь.
Но он знал: скоро здесь будет тепло. Скоро приедет Маша с дочкой. И зажгут они свою свечу — не лампадку, а жизнь. Настоящую. Которую никто не отнимет.
*****
А в избе Петьки в тот вечер было тихо.
Любка сидела у окна, вязала крошечные пинетки — неумело, петли кривые, но старательно. Петька пришёл с работы усталый, выпил стакан самогона, закусил хлебом.
Посмотрел на неё, на живот, на вязанье.
— Ты это… — сказал, запнулся. — Может, не надо пить?
Я про себя. Может, и мне бросить? Для дитяти.
Любка подняла на него глаза — усталые, но не злые.
— Бросай, — сказала. — Только не для дитяти. Для себя.
Петька помолчал, почесал затылок.
— А дитя-то моё? — спросил вдруг. — Ты скажи правду, Люба. Моё?
Она долго смотрела на него. На это красное, обветренное лицо, на мутные глаза, на дрожащие руки.
— Твоё, — ответила. — Больше не от кого.
Петька выдохнул — так, будто гора с плеч свалилась.
Подошёл к ней, положил руку на живот — робко, неумело.
— Здравствуй, — сказал туда, в тепло. — Здравствуй, дитя.
И в первый раз за много лет в глазах его блеснуло что-то живое, не залитое водкой.
За окном падал снег, укутывая деревню в белую тишину. А в двух избах — старой Петькиной и маленьком Витькином флигеле — теплилась одна на двоих надежда. Каждый на свою. Но всё же — надежда.
***
Зима в тот год стояла суровая, но напоследок, в самом конце февраля, вдруг потеплело. Снег осел, крыши закапали, и по утрам пахло весной — той особенной, сырой, обещающей. В городе, в маленькой комнатке тётки Марфы, было натоплено, пахло травами и чистым бельём.
Мария лежала на кровати, тяжело дышала, сжимала край простыни. Схватки начались ещё ночью, и теперь, к полудню, боль стала нестерпимой.
Тётка Марфа хлопотала рядом, грела воду, шептала молитвы.
— Тужься, голубушка, тужься, — говорила повитуха. — Уже головку видать.
Мария кричала — не от боли, от усилия. Всё тело её было одной огромной мышцей, работающей на рождение.
Она вспоминала Витьку, его синие глаза, его слова: «Я с тобой»
. Но его не было рядом — он приедет только завтра, в субботу.
— Ну же! — скомандовала повитуха. — Ещё раз!
И вдруг — тишина. А потом тонкий, требовательный крик. Новый человек, только что пришедший в мир, заявлял о себе на всю комнату.
— Сын, — сказала повитуха, улыбнувшись.
— Здоровый парень.
Мария, обессиленная, мокрая от пота, протянула руки.
Ей положили на грудь маленькое, сморщенное, красное существо с тёмным пушком на голове
. Он орал, не умолкая, и в этом крике было столько жизни, столько силы, что Мария заплакала — от счастья, от облегчения, от того, что всё позади.
— Павлуша, — прошептала она, касаясь губами его горячей головки. — Павлуша мой.
****
Витька приехал на следующий день, как обещал.
Увидел Марию — бледную, но счастливую, с ребёнком на руках, — и остановился на пороге. Сбросил шапку, перекрестился.
— Сын? — спросил тихо.
— Сын, — ответила Мария, улыбаясь сквозь слёзы.
— Павел. Павлуша.
Он подошёл, наклонился, посмотрел на маленькое, красное личико. Ребёнок спал, морщил нос, чмокал губами.
— Здравствуй, Павел, — сказал Витька хрипло.
— Здравствуй, сынок.
Он заплакал — мужик, который не плакал даже тогда, когда Любка била его скалкой.
Слёзы текли по его обветренному лицу, падали на пелёнки.
Он взял сына на руки — осторожно, боясь сломать, — прижал к груди.
— Я тебя не брошу, — шептал он. — Никогда.
****
Через неделю, когда Мария окрепла, они собрались в деревню
. Тётка Марфа благословила их старой иконой, сунула в узелок пирогов на дорогу.
— Езжайте с Богом, — сказала. — А я здесь помолюсь.
Витька запряг Зорьку, укутал Марию и Павлушу в тёплые тулупы, подстелил сена.
Дорога была долгая, но они не спешили. Ехали, любуясь полями, лесами, небом — высоким, весенним, с белыми облаками.
— Домой едем, — сказала Мария, прижимая к себе сына.
— В настоящий дом.
Она знала — не в Петькину избу, не в материну старую хату.
Витька приготовил для них свой флигель — маленький, но чистый, с новой печкой и застеклёнными окнами.
Там будет их гнездо. Там они заживут своей семьёй.
****
Петька узнал о возвращении Марии от соседей.
Сердце его ёкнуло — не то чтобы любил, но что-то шевельнулось в груди. Решил пойти, поговорить. Увидеть её.
Увидеть ребёнка — говорят, родила, и от Витьки.
Он надел чистую рубаху, причесался, сбрил щетину.
Любка посмотрела на него с удивлением.
— Ты куда вырядился?
— Так, — буркнул он. — Пройтись.
Но у калитки Витькиного флигеля его встретил сам хозяин.
Вышел на крыльцо, скрестил руки на груди.
— Стой, Пётр, — сказал негромко, но твёрдо. — Не ходи.
— Я к Марии, — ответил Петька, не глядя в глаза.
— Поговорить.
— Не надо, — отрезал Витька. — Нечего вам говорить.
Прошло ваше время. Она теперь моя жена.
— Не жена, — усмехнулся Петька. — Не венчаны.
— А будут, — сказал Витька. — Как только разведусь с Любкой.
И ты не лезь
. Не твоё дело.
Они стояли друг против друга — два мужика, два бывших соперника, две судьбы.
Петька постоял, помолчал, потом повернулся и пошёл прочь
. На душе было муторно, тоскливо. Он зашёл в сельпо, купил бутылку, но пить не стал.
Посидел на лавке, подержал в руках, потом отставил.
— Нельзя, — сказал себе.
— У меня тоже ребёнок родиться скоро.
Он не знал, что Любка уже на девятом месяце, что до родов — недели две.
Но что-то подсказывало — надо держаться.
"*****
Витька развёлся с Любкой без шума — через сельсовет, по обоюдному согласию.
Любка не сопротивлялась, даже обрадовалась.
Подписала бумаги, не глядя.
— Иди, — сказала. — Живи с Манькой. А я с Петькой останусь. Мне теперь не до тебя.
Витька вздохнул с облегчением. Через неделю они с Марией тайком съездили в соседнее село, где был храм.
Крестили Павлушу — батюшка оказался добрым, не задавал лишних вопросов.
А после крещения — обвенчались. Стояли перед алтарём — Мария в скромном белом платье, Витька в чистой рубахе, Павлуша на руках у тётки Марфы, которая приехала специально.
— Венчается раб Божий Виктор и раба Божия Мария, — провозгласил священник.
И заплакала Мария.
И Витька вытер слезу. И Павлуша, маленький, ничего не понимающий, вдруг улыбнулся во сне.
Венчание держали в тайне.
Дома — в своей избе, во флигеле, — они уже жили как муж и жена.
Никто в деревне не знал. И пусть пока не знают — меньше шума, меньше злых языков.
****
Петька работал в поле. Весна пришла рано, снег сошёл за неделю, и тракторы вышли на пахоту. Он сидел за рычагами, смотрел на бесконечную полосу чёрной земли и думал.
Думал о Марии, о Витьке, о том, как сам всё просрал — и бабу, и дом, и жизнь.
Думал о Любке — о её животе, о ребёнке, который скоро родится. Может, это его шанс? Может, Бог даёт ему второй шанс?
— Эй, Петька! — крикнул бригадир с пригорка. — Не спи за рулём!
Паши давай!
Петька дёрнул рычаги, трактор взревел, пополз по полю. Он работал молча, сосредоточенно. И впервые за много лет не хотелось пить. Хотелось успеть. Исправить. Стать человеком.
*****
Любка рожала долго. Трое суток мучилась, кричала, молилась. Петька был рядом — первый раз в жизни не пил, держал её за руку, вытирал пот.
Повитуха старая, бабка Матрёна, колдовала над ней, шептала заговоры.
— Тужься, Люба, тужься! — командовала. — Дитя слабое, ему трудно.
Наконец — крик. Тоненький, жалобный, не как у Павлуши — тот орал басом. А эта пищала, как котёнок.
— Девочка, — сказала бабка Матрёна, заворачивая в тряпицу. — Хворая. Слабенькая.
Назвать бы её Верой — авось выживет.
Любка, мокрая, обессиленная, протянула руки.
Взяла маленький, лёгкий свёрток. Девочка открыла глаза — серые, как у Петьки, — и посмотрела на неё. Любка заплакала.
— Вера, — прошептала. — Верочка моя.
Петька стоял в углу, смотрел на жену и дочь. Сердце его колотилось, в горле стоял ком.
— Можно мне? — спросил робко.
Любка кивнула.
Он подошёл, наклонился, посмотрел на маленькое, сморщенное личико. Девочка дышала часто-часто, слабо, как замерзший воробей.
— Верочка, — повторил он, пробуя имя на вкус.
— Дочка.
Он взял её на руки — неумело, боясь сломать, — и вдруг понял: вот оно. То, ради чего стоит жить.
Не бутылка, не гулянки, не чужие бабы.
А это маленькое, хрупкое чудо.
— Я тебя люблю, — сказал он тихо.
За окном светало
. Вставало солнце, золотя верхушки берёз. Две избы, два ребёнка, две судьбы.
Павлуша — крепкий, здоровый, сын Витьки и Марии.
Вера — слабая, хворая, дочь Петьки и Любки. И обоим им жить на одной земле, в одной деревне, под одним небом.
Господь дал каждому по чуду. И, может быть, это чудо спасёт их всех.
. Продолжение следует.
Глава 5