РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Весна в тот год выдалась дружная. Снег сошёл за неделю, зажурчали ручьи, и по проталинам, ещё робко, проклюнулись первые подснежники — белые, хрупкие, пахнущие свежестью. Воздух был такой, что пьянил без вина: смесь талой воды, прошлогодней листвы и чего-то нового, обещающего.
Витькин флигель стоял на отшибе, у самого леса.
Маленький, в два окна, с покосившимся крыльцом, но внутри — чистота и тепло.
Мария выбелила стены к Пасхе, повесила новые занавески — ситцевые, в мелкий цветочек. На подоконнике — герань, как у тётки Марфы
. В красном углу — икона Николая Угодника, та самая, с разбитым стеклом, которое Витька заменил новым. Рядом — венчальные свечи, сохранённые от тайной церемонии.
Павлуша рос просто не по дням, а по часам, как в сказке.
К трём месяцам он уже гукал, улыбался беззубым ртом и тянул ручки к свету.
Крепкий, темноволосый, с синими Витькиными глазами — вылитый отец.
Мария кормила его грудью, пела колыбельные, и молока было столько, что хватало бы на двоих.
— Наш богатырь, — говорил Витька, возвращаясь с работы.
Снимал сапоги, мыл руки, подходил к люльке. — Здорово, Павел! Как спалось?
Павлуша улыбался, дрыгал ножками, и Витька брал его на руки, поднимал к потолку — мальчик заливался счастливым смехом.
— Ты бы осторожнее, — ворчала Мария, но сама улыбалась.
Они жили тихо, не выставляя своего счастья напоказ.
О венчании в деревне не знали — только баба Нюра, та ещё сплетница, что-то пронюхала, но пока молчала. Витька с Марией не афишировали свои отношения, но и не прятались. Вместе на крыльцо выходили, вместе по воду ходили.
Люди видели, языками чесали, но в глаза ничего не говорили.
Не до них было.
*****
А в Петькиной избе жизнь текла иначе.
Любка после родов никак не могла оправиться.
Слабость, головокружения, молока почти не было — Верочка питалась козьим, которое Петька доставал у соседей.
Девочка была маленькая, бледненькая, часто болела.
Кашляла по ночам, плакала тоненько, и Любка не спала, носила её на руках, шептала молитвы.
— Господи, сохрани, — шептала она, качая дочку.
— Господи, не забери.
Петька работал от зари до зари. Вставал затемно, уходил в поле, возвращался затемно.
Пил реже — не каждый день, а только когда совсем накрывало. И то — рюмку-другую, чтобы уснуть. Деньги приносил в дом, Любке отдавал, без вопросов.
Однажды вечером, вернувшись с пахоты, он сел на крыльцо, закурил. Любка вышла к нему с Верой на руках.
— Ты это, Петя, — сказала тихо. — Я хочу окрестить её.
Пока не поздно.
— Не поздно, — ответил он, не глядя. — Окрестим
. В воскресенье.
— А кого в крёстные?
Петька помолчал, потом сказал:
— Витьку с Манькой попросим.
Любка удивилась, но не возразила. Может, и правда — так будет правильно
. Замолить грехи. Все вместе.
Но Витька отказался
. Не гордо — осторожно. Сказал Петьке при встрече:
— Нельзя нам, Пётр
. Сами недавно крестили Павлушу, обвенчались.
Ты не в обиду — ради девочки. Но лишний шум ни к чему.
Попроси кого другого.
Петька хотел обидеться, но не смог. Прав Витька.
Шума и так хватает.
****
Веру окрестили в воскресенье, в той же церкви, что и Павлушу. Крёстными стали соседка Глашка и её муж — молодые, бездетные, согласились с радостью.
Любка надела чистое платье, Петька — новую рубаху.
Верочка всю службу спала, а когда батюшка окунул её в купель, открыла глазки и не заплакала. Только вздохнула тоненько.
— Хороший знак, — сказал священник.
— Крепкая будет.
Любка вытерла слёзы.
****
Дни шли, перетекали в недели. Павлуша рос, набирал вес, начал переворачиваться на животик. Витька мастерил ему новую люльку — из берёзы, с резными петушками. По вечерам они сидели втроём — Мария с Павлушей на руках, Витька с топором или рубанком.
Тишина, только стружки шуршат да ребёнок сопит.
— Вить, — спросила как-то Мария. — Ты не жалеешь? Что мы так — не по-людски? Ни свадьбы, ни гостей.
— А мне не надо, — ответил он. — У меня есть ты. И сын. А остальное — шелуха.
Она прижалась к нему, положила голову на плечо.
— Спасибо тебе, — прошептала. — За всё.
****
Петькиной избе в тот же вечер разгорелся скандал.
Любка уронила бутылку — нечаянно, задела локтем, — и Петька взбесился.
— Ты чего?! — заорал.
— Последняя была!
— Не ори, — устало ответила Любка. — Ребёнка разбудишь.
Верочка и правда спала в люльке, вздрогнула, но не проснулась.
— Плевать мне на ребёнка! — крикнул Петька и тут же замер. Сказал — и испугался.
Испугался своих слов.
Он вышел на крыльцо, сел на ступеньку, закрыл лицо руками. Сидел долго.
Потом встал, зашёл в избу, подошёл к люльке.
Девочка спала, раскинув ручки, губы её шевелились во сне, будто сосала грудь.
— Прости, Верка, — прошептал Петька.
— Дурак я.
Прости.
Любка смотрела на него из угла, не вмешиваясь.
Молчала. И впервые за долгое время в её взгляде не было злобы. Была усталость.
И маленькая, хрупкая надежда — а вдруг? Вдруг исправится?
Ради дочери?
Она подошла, положила руку ему на плечо.
— Петь, — сказала тихо. — Ложись спать.
Завтра на работу.
Он кивнул, не поднимая головы. Лёг на лавку, укрылся тулупом.
Долго не спал — слушал, как дышит дочка, как за стеной скребутся мыши.
А на другом конце деревни, во флигеле у леса, Витька обнимал Марию и сына. Две избы, две семьи, две судьбы. Не близкие, не друзья, но и не враги. Просто люди, которым Бог дал по чуду. И которым предстояло жить с этим чудом рядом — каждый день, каждый час, каждый миг.
За окнами начиналась весна. И, казалось, даже старые берёзы вздыхали легче.
****
Май выдался тёплым, зелёным, щедрым на росы и соловьиные трели.
Черемуха зацвела буйно, облепила берега речки белым кружевом, и воздух стоял такой, что голова кружилась от сладкого запаха. За околицей уже засеяли поля, и земля ждала дождей, чтобы дать всходы.
Витька с утра мастерил во дворе новый забор — старый совсем развалился, столбы гнили, штакетник покосился.
Павлуша сидел рядом в самодельной люльке, подвешенной к ветке старой яблони, и внимательно наблюдал за отцом. Ему уже исполнилось пять месяцев — крепкий, улыбчивый, с синими отцовскими глазами и тёмными волосами.
Он переворачивался на животик, агукал, а когда видел мать, начинал махать ручками и смеяться.
Мария возилась в избе — пекла пироги с капустой, прибралась, вымыла полы.
Всё в доме блестело, пахло свежим хлебом и чистыми пелёнками.
Она выглянула в окно, увидела Витьку и сына, улыбнулась.
И вдруг — насторожилась.
Калитка скрипнула.
Витька поднял голову, положил рубанок.
На пороге стояли Пётр и Любка.
Пётр выглядел иначе — похудел, осунулся, но глаза были ясными, не мутными.
В чистой рубахе, в сапогах, волосы приглажены.
В руках он держал маленький свёрток — Верочку. Любка шла сзади, нарядная, в новом ситцевом платье, голову повязала белым платком.
Она нервно теребила конец платка, оглядывалась по сторонам.
— Здравствуйте, — сказал Пётр хрипло.
Витька выпрямился, вытер руки о штаны.
Не ответил — смотрел насторожённо.
— Мы это… — Любка шагнула вперёд, — мы не драться.
Мирно пришли.
Мария вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
Увидела Верочку — маленькую, бледную, закутанную в тёплую шаль. Девочка спала, иногда вздрагивала во сне.
— Проходите, — сказала Мария. Тихо, без злобы.
— Чего на пороге стоять.
****
В избе было светло и чисто. На столе — пироги, самовар, банка варенья. Любка оглядывалась, не скрывая любопытства.
Всё новое, ладное — и занавески, и половики, и люлька у печки.
Не то что у них — грязь да разруха.
— Хорошо у вас, — сказала она. — Прибрано.
— Спасибо, — ответила Мария. — Садитесь.
Пётр сел на лавку, бережно переложил Веру на руки так, чтобы ей было удобно.
Девочка открыла глаза — серые, с длинными ресницами, точь-в-точь Петькины.
Личико бледное, худенькое, ручки тонкие, как спички.
В четыре месяца она весила меньше, чем Павлуша.
Часто кашляла, и врачи в районе разводили руками — слабая, хворая, нужен уход и тепло.
Любка села рядом с мужем, посмотрела на Веру, потом на Марию.
— Мы чего пришли-то, — начала она, подбирая слова.
— Ты не серчай, Мань. И ты, Вить, не серчай. Всё уже позади.
Война кончилась.
— Какая война? — спросил Витька, стоя у окна.
— Глупая, — вздохнула Любка. — Сами придумали, сами воевали.
А теперь дети у нас. У вас — Павел. У нас — Вера.
Пусть они дружат. Нельзя им во вражде расти.
Мария перевела взгляд на Павлушу. Сын лежал в люльке, рассматривал свои кулачки, пускал слюни.
Увидел гостей, нахмурился, но не заплакал — любопытный рос.
— Пусть дружат, — сказала Мария. — Дети не виноваты.
Витька молчал долго.
Потом подошёл к столу, сел напротив Петра.
Тот опустил глаза.
— Ты прости меня, Вить, — сказал Пётр. — За всё. И ты, Мань, прости. Дураком был.
Пил, буянил. А теперь — дочь. Не могу больше так.
— А пить бросил? — спросил Витька.
— Почти, — ответил Пётр. — Срываюсь иногда. Но держусь.
Ради неё. — Он кивнул на Веру.
Витька посмотрел на девочку — бледную, хрупкую, похожую на отца. И что-то дрогнуло в его груди.
Не прощение — жалость.
— Ладно, — сказал он. — Живите. Мир так мир.
Любка выдохнула — будто гору с плеч сняла.
— Спасибо вам, — сказала она. — Спасибо, что не прогнали.
****
Мария достала пироги, налила чаю. Любка пила маленькими глотками, оглядывала комнату.
Увидела икону с венчальными свечами, но ничего не спросила — и так всё поняла.
Павлуша загукал в люльке, заворочался.
Мария подошла, взяла его на руки. Он улыбнулся — широко, беззубым ртом, замахал ручками.
— Вот какой богатырь, — сказала Любка с завистью.
— Крепкий.
— Бог дал, — ответила Мария.
Витька подошёл, взял сына из её рук.
Поднял высоко, Павлуша засмеялся — звонко, радостно, на всю избу. Витька прижал его к груди, поцеловал в макушку
. И в этом жесте — вся любовь, всё отцовское счастье, которое он так долго ждал.
Любка смотрела на них — на Витьку, на Марию, на Павлушу — и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое.
Не злоба. Зависть.
Сладкая, мучительная зависть.
Вот оно — счастье. Не выдуманное, не краденое — настоящее.
В этой чистой избе, с этим улыбчивым ребёнком, с этим мужиком, который смотрит на свою женщину так, будто она — солнце.
Она перевела взгляд на Петра.
Он сидел, держал Веру, гладил её по голове неумело, но нежно.
И Любка вдруг подумала: «А у нас тоже есть шанс.
Может, не такое счастье, но — своё. Не надо завидовать».
— Мань, — позвала она.
— А можно, я иногда приходить буду? Посидеть с тобой.
Поговорить. Одиноко мне.
Мария удивилась, но кивнула.
— Приходи, — сказала. — Вместе веселее.
****
Провожать гостей вышли на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату, золотило верхушки берёз. Петька нёс Веру бережно, прижимал к груди, будто боялся уронить. Девочка проснулась, смотрела вокруг мутными, сонными глазами.
— Поправляйся, Вера, — сказал Витька, погладив её по щеке. — Расти большая.
Любка обернулась у калитки.
— Спасибо, — сказала ещё раз. — Спасибо, что приняли.
— Идите с Богом, — ответила Мария.
И они пошли — по вечерней улице, мимо старых берёз, мимо колодца, мимо заборов. Две фигуры — мужчина и женщина, одна маленькая жизнь между ними. Нелёгкая жизнь, хворая, но своя. И где-то там, впереди, маячила надежда.
Витька обнял Марию за плечи.
— Ты как? — спросил.
— Нормально, — ответила она. — Тяжело им. Сами себя не помнят.
— Ничего, — сказал он. — Со временем наладится.
Они зашли в дом, закрыли дверь. Павлуша заворочался в люльке, захныкал. Мария взяла его, прижала к груди, запела тихую колыбельную.
Витька сел у окна, смотрел на закат. Думал о своём — о том, как быстро летит время, как мало нужно человеку для счастья.
Крыша над головой, хлеб на столе, любимая рядом, ребёнок в люльке. А остальное — приложится.
За окном запел соловей — протяжно, звонко, на всю округу. И казалось, сама весна радуется тому, что в этой маленькой деревне, затерянной среди полей и лесов, наконец-то наступил мир. Не между людьми даже — внутри каждого. Тот самый, которого так долго не хватало.
****
Прошло три года.
За эти годы деревня изменилась. Молодые, что разъехались было по городам, начали понемногу возвращаться — тянуло к земле, к корням. В старых избах зазвучали детские голоса, залаяли собаки, по вечерам задымили трубы. Колхоз окреп, председатель новый пришёл — молодой, хваткий, дал работу и мужикам, и бабам. Даже школу починили, и осенью обещали привезти учительницу из района.
Петька работал на тракторе, считался теперь одним из лучших механизаторов. Бригадир хвалил, давал премии. Пил редко — только по большим праздникам, и то в меру. Любка следила за ним, но без прежней злобы — устала, наверное. Да и некогда было: Вера росла, требовала внимания.
Девочка окрепла, но оставалась слабенькой — бледненькая, худенькая, с большими Петькиными глазами. Часто болела — то горло, то кашель, то температура. Любка поила её травками, возила в район к врачам, не спала ночей. И девочка выкарабкивалась каждый раз. Упрямая, как отец.
— Моя дочка, — говорил Петька, когда Вера, смеясь, бежала к нему навстречу.
— Моя кровиночка.
***
Витька с Марией жили во флигеле — том самом, у леса. Витька пристроил сени, поставил новую печь, забор поправил. Мария разбила огород — сажала картошку, морковь, свёклу. Появилась курица с цыплятами, а потом и поросёнка взяли. Жили небогато, но сыто.
Павлуша рос крепышом. В три года — выше всех сверстников, белокурый, синеглазый, улыбчивый. Витька души в нём не чаял — брал в поле, на сенокос, в лес за грибами. Мальчик слушался отца, помогал чем мог — палку подать, гвоздь подержать.
— Мастер растёт, — говорил Витька, когда Павлуша, нахмурившись, строгал рубанком дощечку. — Весь в меня.
Мария смотрела на них — на сына, на мужа — и сердце замирало от счастья. Того самого, которого она ждала десять лет. И которое пришло тихо, без звона и криков, как рассвет над полем.
. Конец.