Анна узнала об этом случайно, на лекции по древнерусской литературе. Профессор монотонно читал о житии протопопа Аввакума, а Анну вдруг накрыло волной тошноты – такой острой, что пришлось зажать рот ладонью и выбежать в коридор. Там, у высокого окна, пахнущего известкой, она стояла, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и считала удары пульса.
«Не может быть», – подумала она. Но женская, древняя, как мир, догадка уже пустила корни.
На следующий день в поликлинике подтвердили: да, беременна. Срок маленький, недель шесть. Врач – пожилая женщина в накрахмаленном халате – посмотрела на неё поверх очков:
– Замужем?
– Пока нет.
– Значит, надо.
Анна вышла из поликлиники с бумажкой в руке. Два года они с Мишей были просто парой. Теперь всё станет иначе.
Был хмурый февральский день, с неба сыпалась какая-то белая крупа, похожая на манную кашу. Она села на скамейку в сквере и заплакала. Не от страха. Не от стыда. От неожиданного, оглушающего счастья, смешанного с ужасом. Внутри неё, под сердцем, уже росла отдельная жизнь. Её и Мишина.
Она не стала откладывать. В тот же вечер она пришла к Михаилу. Он сидел за столом, заваленным распечатками и графиками, в рубашке с закатанными рукавами, и что-то чертил.
– Миша, – сказала она, вставая у порога. – Мне надо тебе что-то сказать.
Он поднял голову, увидел её лицо – бледное, с покрасневшими глазами – и вскочил.
– Что случилось? Аня? Ты заболела?
Она покачала головой и, не в силах произнести это прямо, просто положила его ладонь себе на живот. Ещё плоский, ещё не выдающий тайны.
Михаил замер. Его лицо, такое знакомое, такое любимое, медленно менялось: от тревоги к неверию, от неверия к изумлению, от изумления – к сияющей, почти мальчишеской радости.
– Ты… – он сглотнул. – У нас будет ребёнок?
Анна кивнула.
И тогда Михаил рассмеялся. Он подхватил её на руки, закружил по маленькой комнатушке, чуть не сбив стопку книг.
– Аня! Анечка! Да это же… это же самое лучшее, что могло случиться!
– Ты правда рад? – спросила она, когда он опустил её на пол.
– Рад? – он взял её лицо в ладони. – Я счастлив. Ты выйдешь за меня?
Это не было классическим предложением – на коленях, с кольцом. Кольца у него не было. Но в его глазах было столько света, что Анна поняла: вот оно. То самое, о чём она писала в своих тонких тетрадках. Настоящее, большое, навсегда.
– Выйду, – тихо ответила она.
Они поженились через месяц. Скромно, без фаты и лимузина, в загсе на Петроградской стороне. Из гостей – родители Анны, её брат, Лида, Света и пара Мишиных сокурсников. Анна была в простом кремовом платье, которое сшила на заказ у знакомой портнихи. Михаил – в тёмном костюме, который слегка жал в плечах.
Лида, стоя рядом со Светой, смотрела, как они обмениваются кольцами, и её лицо было непроницаемым, как маска.
– Красивая пара, – сказала она ровно.
– Идеальная, – отозвалась Света, и в её голосе послышалась горечь, которую Лида тогда не поняла.
====
Жизнь после свадьбы была похожа на хорошо отрепетированный дуэт. Михаил продолжал работать в лаборатории – он занимался полупроводниками, ездил на полигон, пропадал допоздна. Анна, продолжив учёбу на филфаке (до декрета оставалось ещё несколько месяцев), параллельно взялась за переводы старофранцузских текстов – заказ от издательства, редкая удача для студентки. Они снимали комнату в коммуналке на улице Восстания, огромную, с высоким потолком и трещиной на стене, похожей на карту неведомой земли.
По вечерам, когда Михаил возвращался, они пили чай и разговаривали. Обо всём: о физике, о поэзии, о ребёнке, о том, как назвать – мальчика или девочку.
– Если мальчик – Алексей, – сказал как-то Михаил. – В честь моего деда.
– Хорошо, – согласилась Анна. – А если девочка – Татьяна. Как у Пушкина.
– Татьяна, – повторил он, пробуя имя на вкус. – Татьяна Михайловна. Звучит.
Анна улыбнулась. Но внутри, где-то глубоко, копошилась тревога. Не о ребёнке. О себе.
Она не написала ни одного стихотворения с тех пор, как узнала о беременности. Сначала казалось – просто нет времени. Потом – усталость. А потом она поймала себя на мысли, что боится. Боится взять ручку и чистый лист. Боится, что ничего не придёт. Что рифмы рассыпались, образы выцвели, голос, который раньше звучал внутри, замолк навсегда.
Однажды ночью, когда Михаил уже спал, она села за стол, достала тетрадь и открыла на чистой странице. Ручка замерла над бумагой. Тишина. В голове – только звук капающего крана и далёкий гудок паровоза.
Она написала одну строчку: «Ребёнок спит, и спит моя душа». Потом зачеркнула. Написала: «Моё дитя, я отдаю тебе…» И снова зачеркнула.
Анна закрыла тетрадь и убрала её на дно ящика, под старые журналы. «Потом, – сказала она себе. – Когда всё наладится». Но где-то в глубине она знала: что-то безвозвратно ушло. Та девочка, которая писала стихи под матрасом, боясь осуждения, теперь стала взрослой, и у взрослых другие заботы.
Она не плакала. Просто сидела, обхватив руками округлившийся живот, и слушала тишину. Тишину, которая когда-то была для неё источником вдохновения. Теперь она была просто тишиной.
====
Лида не искала любви. Она искала опору. И нашла её в лице Виктора Соболева, сокурсника по ЛЭТИ.
Виктор был тихим, незаметным парнем в очках, всегда аккуратно причёсанным, всегда в свежей рубашке. Он не острил, не спорил, не пытался произвести впечатление. Он просто делал своё дело – чертил, рассчитывал, проверял – и делал его отлично.
Лида заметила его, когда он единственный из всей группы решил сложную задачу по термодинамике иным, нестандартным способом. Она подошла после пары:
– Почему вы не использовали стандартную формулу?
– Потому что она приблизительная, – ответил Виктор, поправляя очки. – А я не люблю приблизительности.
– Это правильно, – сказала Лида. – Я тоже не люблю.
Так начался их странный, лишённый романтики союз. Они вместе ходили в библиотеку, вместе готовились к экзаменам, вместе обедали в студенческой столовой. Виктор не держал её за руку, не дарил цветов. Он однажды принёс ей чертёжную тушь высшего качества – «Вам пригодится, вы аккуратно чертите». Лида приняла подарок как должное.
Когда он сделал предложение – это случилось в декабре, в перерыве между зачётами, – Лида не удивилась. Она ждала этого.
– Лида, – сказал он, сидя около неё в читальном зале. – Нам было бы удобно пожениться. Я получу квартиру от отца. Вместе нам будет проще строить карьеру.
Никаких «я тебя люблю». Никаких обещаний вечной верности. Просто «удобно» и «проще». Лида кивнула:
– Хорошо. Когда?
– В феврале.
– Договорились.
Она не солгала себе. Она знала, что это не любовь. Но разве любовь принесла её матери что-то, кроме слёз и синяков под глазами? Разве любовь дала отцу, вечно пьяному слесарю, хоть каплю уважения к себе? Нет. А надежность – давала.
====
Лида вышла замуж в феврале. Свадьба была скромной, почти деловой. Родители Виктора – его отец был крупным чиновником в обкоме – смотрели на Лиду оценивающе, как на экспонат. «Хорошая девочка, из простых, но с головой». Лида выдержала их взгляды, не опуская глаз.
Отдельная квартира – две комнаты в новостройке на Выборгской стороне – стала её крепостью. Чистая, светлая, с пахнущими побелкой стенами и новенькой кухонной плитой. Лида расставила мебель, развесила полки для книг, купила ковёр на стену – как у всех приличных семей.
По ночам, когда муж засыпал, Лида лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Рядом с ней спал чужой человек. Добрый, надёжный, правильный – но чужой. Она не чувствовала к нему ничего, кроме уважения и, возможно, привычки. И этого, как она думала, должно было хватить.
«Надёжность лучше страсти, – повторяла она про себя, как мантру. – Страсть сжигает. Надёжность строит».
Иногда, в минуты особенной слабости, она вспоминала Михаила. Как он смотрел на Анну. Как говорил о науке с огнём в глазах. Как играл на гитаре у костра. Ей казалось, что если бы он выбрал её, она бы смогла… что? Быть другой? Мягче? Светлее?
Лида сердито отгоняла эти мысли. Она взяла себя в руки, как берут в руки непослушный инструмент, и продолжала жить – правильно, ровно, без сбоев.
====
Света узнала о беременности в марте. Критических дней не было месяца два, но она списывала всё на стресс – экзамены, Арсений, бессонные ночи в мастерской. Когда тошнота стала постоянной, она, ругая себя за глупость, сходила к врачу.
Там подтвердили и велели встать на учет. В голове было пусто. Ни страха, ни паники – только ватная, густая пустота.
Она пришла к Арсению в мастерскую на следующий день. Он стоял у мольберта, писал новую картину – какую-то абстракцию, чёрную и красную, похожую на пожар.
– Арсений, я беременна.
Он даже не обернулся. Только кисть замерла на секунду, а потом продолжила движение.
– И что ты хочешь услышать?
– Я хочу, чтобы ты… – она запнулась. Что она хотела? Чтобы он бросил жену? Чтобы признал ребёнка? Чтобы просто обнял и сказал, что всё будет хорошо?
– Света, – он поставил кисть в банку с растворителем и повернулся к ней. Его лицо было усталым, почти старым. – У меня есть семья. Дети. Ты это знала с самого начала. Я не могу дать тебе ничего, кроме…
– Кроме чего? – выкрикнула она. – Кроме разбитых надежд?
– Кроме правды, – спокойно сказал он. – Искусство требует жертв. Ты пришла ко мне за свободой. Вот она. Свобода – это когда ты сама отвечаешь за свои поступки.
Света выбежала из мастерской, громко хлопнув дверью. В ушах звенело. На улице моросил дождь. Она шла по набережной Фонтанки, не разбирая дороги, и думала только об одном: её жизнь кончена.
Дни превратились в серую, тоскливую ленту. Она перестала ходить на занятия – всё равно выгонят, когда узнают. Она почти не ела, не спала, не отвечала на звонки. Мать, вечно уставшая, сначала ругалась, потом испугалась.
– Света, дочка, что с тобой? Ты больна?
– Всё нормально, мам. Просто устала.
Она врала всем. И себе тоже.
У неё в голове созревал план. Она знала, что есть женщины, которые помогают «решить проблему». Старухи, подпольные акушерки, готовые за деньги избавить от «нежелательного». Риск конечно был, но он казался ей меньше, чем позор матери-одиночки, чем комсомольское собрание с вопросом «Почему вы, Светлана, опозорили честь советской девушки?».
Она нашла адрес через знакомую художницу. Старуха жила на окраине, в подвальном этаже, пахло там мочой и капустным рассолом.
– На каком сроке? – спросила старуха, не глядя.
– Два с половиной месяца.
– Поздно. Но можно. Дорого.
– У меня есть деньги.
– Приходи в четверг. Одна.
Света вышла от неё, и её вырвало.
====
Следующим вечером в дверь её комнаты постучали. Света лежала на кровати, глядя в потолок, и не сразу услышала. Стук повторился – настойчивый, громкий.
– Света! Открывай! Это мы.
Анна и Лида. Света узнала голос Лиды – резкий, командный. Она не хотела их видеть. Не хотела, чтобы они видели её такой – опухшей, с синяками под глазами.
– Света, мы знаем, что ты дома. Открывай, или я вызову участкового, – это уже Анна, тихая, но твёрдая.
Света заставила себя подняться. Ноги были ватными. Она открыла дверь.
На пороге стояли обе. Лида – в строгом платье, с гладкой причёской. Анна в свободном сарафане, с пучком волос, заколотых на затылке. Света посмотрела на них, и её глаза наполнились слезами.
– Света… Что с тобой? – сказала Анна, заходя в комнату.
– Всё хорошо, – прохрипела Света. – Зачем пришли?
– Ты не отвечала на звонки две недели, – сказала Лида, закрывая за собой дверь. – Мы волновались.
– Со мной всё в порядке. Просто… занята, – Света отвернулась к окну, чтобы они не видели её лица.
– Занята чем? – Анна подошла ближе, взяла её за плечо. – Света, посмотри на меня.
– Рассказывай!
– Я беременна, – выдохнула Света. – И, прежде чем вы начнёте читать нотации, знайте: отец ребенка меня бросил. Я одна. И я знаю, что делать.
– Что значит «знаю, что делать»? – спросила Лида, подходя ближе. В её голосе прозвучала тревога.
– То и значит, – Света посмотрела на неё. Глаза её были сухими, почти безумными. – В четверг я иду к одной женщине. Она мне поможет.
На секунду в комнате воцарилась тишина. Лида поняла первой. Её лицо побелело.
– Ты с ума сошла, – сказала она ледяным голосом. – Это опасно. И незаконно. Это страшный риск.
– Света, ты не можешь. Не смей! – добавила Анна, прижимая руки к своему животу, будто защищая.
– А что мне делать?! – закричала Света. Она сорвалась, зарыдала, размазывая слёзы по щекам. – Вы видели мою мать? Она швея, у неё гроши. Я не могу родить, меня выгонят из училища, из дома, из комсомола! Кому я нужна с ребёнком? Арсений меня бросил! У него семья! А я… я одна. Совсем одна.
Она рухнула на кровать, закрыв лицо руками. Плечи её тряслись. Анна села рядом и обняла её. Лида осталась стоять, скрестив руки на груди.
– Не одна, – тихо сказала Анна. – Мы здесь. Мы что-нибудь придумаем.
– Что вы придумаете? – всхлипнула Света. – Вы не сможете меня спасти. Никто не сможет.
Лида молчала. Её мозг, привыкший к чертежам и расчётам, лихорадочно работал. Она смотрела на плачущую Свету, на Анну с её округлившимся животом, и в её голове, холодная и страшная, начала складываться картина. Не план. Пока только намёк на план. Но она уже знала: выхода не будет, кроме одного.
– Света, – произнесла Лида, и голос её был спокоен, как у хирурга перед разрезом. – Перестань реветь. Сядь и расскажи всё по порядку. Срок, здоровье, что ты уже сделала. А потом мы подумаем, что можно сделать.
Света подняла на неё заплаканные глаза. Взгляд Лиды был жёстким, но в нём не было осуждения. Там было что-то другое – то, что Света не умела читать.
– Зачем тебе это? – спросила она.
– Затем, что ты моя подруга, – ответила Лида. – А подруг не бросают.
Анна крепче сжала её плечо. Три женщины сидели в маленькой, пахнущей дешёвым табаком комнате, и за окном шумел вечерний Ленинград. Всё только начиналось.
✎﹏﹏Продолжение﹏﹏
====
Рекомендуем почитать: