Тот июль 1968 года начался с тишины. Не пустой, а густой, насыщенной, как забродивший ягодный сок. Тишиной после последнего школьного звонка, после шуршания экзаменационных билетов, после родительских вопросов: «Куда будешь поступать?» Они сбежали от всего этого на дачу к Анниным родителям, под Ленинград. Три подруги, три только что сбросивших школьную форму вселенных.
Анна называла это «промежутком». Время будто замерло, застыло между прошлым, которое уже не наше, и будущим, которое ещё не случилось. По вечерам пахло сосновой смолой, нагретой за день. Из открытого окна доносился хриплый голос Джона Леннона из катушечного магнитофона «Рекорд» – Аннин брат привез из города две заветные плёнки. Песня «Girl» звучала как гимн чему-то далекому и невероятно важному.
Спали в одной комнате, на разномастных кроватях. Лида, проснувшись первой, сразу заправляла свою так, что хоть монетку кинь на одеяло – подскочит. Её прическа «под пажа» всегда была идеальна, даже после сна.
– Сегодня надо в лес. За черникой, – объявила она, занося в блокнот новый пункт. У неё был план на каждый день. «Иначе время утекает впустую».
Света, зарывшись носом в подушку, просто застонала. Её рыжие кудры растрепались по наволочке, как языки пламени.
– Лид, это же каникулы. Отдых!
– Собирать ягоды – это и есть отдых. С пользой, – парировала Лида, уже приглаживая складочки на своей блузке.
Анна лежала на спине и смотрела в потолок, где сидела муха. Она думала о строчках, пришедших в голову ночью. О том, как описать это ощущение – между. Между детством и взрослостью. Между домом и миром. Между подругами, которые вот-вот станут кем-то другим.
====
За завтраком начался вечный спор.
– Ты точно на филфак? – спросила Лида, аккуратно намазывая масло на хлеб ровным, без проплешин слоем. – Преподавателем будешь? Скукотища.
Анна покрутила в пальцах ложечку.
– Не преподавателем. Просто… буду читать. И писать.
– Писать что? Отчеты? – Лида фыркнула. – Поэтом, что ли?
Анна почувствовала, как горячая волна подкатила к горлу. Она потрогала мочку правого уха.
– А что, нельзя?
– Можно. Но на это не живут, – отрезала Лида. Её слова были точны, как чертеж. – Это не профессия. Это хобби для выходного дня.
Света, до этого молчавшая, резко встряхнула головой.
– Боже, Лид, хватит! Ты как счетовод в консерватории. Не всё в жизни – профессия и зарплата. Я, например, буду просто жить. Красиво. Интересно. Чтоб дух захватывало!
– И на что жить-то будешь? – не отступала Лида, прищурившись.
– Найду что-нибудь. Может, в театр художником пойду. Или в цирк! – Света широко улыбнулась, и веснушки на её носу собрались в веселую россыпь.
Анна смотрела на них и думала, что они обе, такая собранная Лида и такая яркая Света, уже выбрали себе роли. А она застряла в своих «между». Её тонкая тетрадка в синем переплёте лежала под матрасом. Стихи были её тайным миром, стыдливым и хрупким. Она читала их только ночью, шепотом, боясь, что даже стены услышат и осудят.
====
Равновесие того лета нарушил самый обычный звук – глухой удар вёсел о воду и мужской голос, окликнувший с озера:
– Здравствуйте, девушки!
Они, как по команде, повернулись к воде. Лодка-плоскодонка, старая, крашеная в синий, покачивалась на мелкой ряби. В ней, отгребая от берега, стоял он.
Молодой человек выпрыгнул на песок, и на миг его силуэт полностью заслонил слепящее июльское солнце. Высокий, очень прямой, в простой клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами. За спиной – футляр гитары.
– Михаил, – улыбнулся он, слегка смущённо. – Я с соседней дачи, к родителям приехал. Совсем не хотел вторгаться, но я никого тут не знаю.
Песок под нашими босыми ногами был ещё горячим от дня. Я помню этот контраст: жар снизу и внезапный холод воды, нахлынувшей на щиколотки от его тяжелых шагов. Он принёс с собой запах речной прохлады, табака «Казбек» и чего-то ещё – свежего, городского, чужого нашему дачному миру.
Он остался. Сначала на час, потом на вечер. Ему было двадцать, он заканчивал второй курс физфака, но выглядел старше. Не годами, а какой-то внутренней уверенностью, спокойной силой.
Для Анны тот вечер разделился на «до» и «после» в момент, когда порыв ветра вырвал из её книги закладку – тот самый листок со стихами. Он упал к ногам Михаила.
– Ой, простите… – бросилась она, но он уже поднял листок.
– «И день, как промокашка, впитал тишину…» – прочёл он вслух, не смущаясь. Голос был ровный, задумчивый. Он посмотрел на Анну. – Это твоё?
Она могла только кивнуть, словно язык прилип к нёбу.
– Здорово, – сказал Михаил просто, без восторженных восклицаний, которые так ненавидела Анна. – Очень точный образ. Промокашка… Она же впитывает всё без разбора, и хорошее, и плохое. И потом её выбрасывают.
Он заговорил о Бродском, о том, как тот работал со временем в стихах. О Цветаевой и её бешеной энергии. Он говорил не как учитель, а как собеседник, который просто знает и делится. Анна слушала, и ей казалось, что он говорит на том самом тайном языке, который она только училась понимать. В её груди что-то ёкнуло, теплое и тревожное.
Лида, до этого наблюдательно молчавшая, спросила:
– Вы на физфаке учитесь? Какая специализация?
Михаил оживился. Заговорил о полупроводниках, о лабораторных работах, о том, как теория вдруг становится осязаемой в приборе. Лида слушала, не сводя с него глаз. Это был не романтический интерес. Это был интерес расчётливый, аналитический. Она видела в нём мост в мир серьёзной науки, мужских разговоров о деле, в мир, куда её, девчонку из рабочей семьи, просто так не пустят.
– А каковы перспективы после диплома? – спросила она, и её рука потянулась к блокноту. – Научная карьера? Или производство?
– Надеюсь, на науку, – ответил Михаил. – Если, конечно, распределение не подведёт.
Лида кивнула, удовлетворённо. В её блокноте появилась аккуратная запись: «Физфак ЛГУ, перспективы, наука». Михаил превратился для неё в пункт плана, в полезное знакомство.
А для Светы всё решила гитара. Когда стемнело и зажгли костер, Михаил взял её и, не глядя, настроил.
– Что сыграть? – спросил он, обводя нас взглядом.
– «Girl»! – выпалила Света.
Он улыбнулся и заиграл. Не ту самую, а свою импровизацию на тему, грустную и немного бунтарскую. Он играл не для публики, а для себя, закрыв глаза. Света смотрела на его руки, на гриф, на лёгкие движения пальцев. В её глазах горел тот же огонь, что и в костре, – дикий, притягательный, неконтролируемый. Он был для неё олицетворением той самой свободы, о которой она кричала за завтраком. В нём не было ни капли той унылой, предсказуемой взрослости, которой она так боялась.
====
Вечер у костра стал нашей первой общей проверкой на прочность. Треск поленьев, шипение влажной коры, запах дыма и печёной в золе картошки. Михаил сидел на пне, мы – вокруг на старом пледе. Гитара пошла по кругу.
– Спойте что-нибудь, – попросил он Анну.
Она, краснея, спела старый романс, едва слышно. Её голос дрожал, но Михаил слушал, подперев голову рукой.
– Теперь ты, – передал гитару Свете.
Та, не задумываясь, ударила по струнам и завела какую-то блатную, хриплую, из репертуара Утёсова. Она пела громко, вызывающе, и смеялась, когда фальшивила. Михаил смеялся вместе с ней.
Лида гитару не взяла.
– Я лучше картошку посторожу, – сказала она деловито. – А то помрете с голоду посреди этого культурного мероприятия.
Её шутка была суховатой, но Михаил оценил.
– Прагматик, – кивнул он в её сторону. – Уважаю.
Лида лишь слегка скривила губы – её подобие улыбки. Но глаза её блеснули. Её заметили. Оценили правильно.
Анна в тот момент сидела, обхватив колени, и чувствовала себя невидимкой. О полупроводниках она не знала ничего. Её романс казался ей теперь жалким и старомодным. Она видела, как пламя костра играет в карих глазах Михаила, когда он смотрит то на смеющуюся Свету, то на сосредоточенную Лиду. И в её груди поселился холодный, тягучий комок. Она впервые назвала это чувство про себя – ревность. Но не к кому-то одной. Ко всем. Ко всему миру, который отнимал у неё его внимание.
====
Идею ночной вылазки подала, конечно, Света. Уже после того, как костёр прогорел до углей.
– Скучно, – заявила она, растягивая слово. – Сидим, смотрим на угли. Давайте в лодку. Покатаемся при луне.
– Ты с ума сошла? – ахнула Лида. – Темнота, можно утонуть.
– Поэтому и надо! – глаза Светы вспыхнули азартом. – Страшно, значит, живая!
Михаил молча встал и пошёл к воде, поправляя футляр гитары на плече. Его молчаливое согласие было решающим.
Они тихо спустили ту самую синюю плоскодонку. Лунная дорожка лежала на воде неровной, дрожащей колбасой света. От выпитого домашнего вина, тёмного, пахнущего крыжовником и железом, в голове стоял лёгкий шум. Лодка скрипела, вода чуть плескалась о борт.
– Давайте в правду, – прошептала Света. Её лицо в синеватом свете луны было похоже на маску арлекина – загадочное и насмешливое. – Михаил. Ты когда-нибудь влюблялся по-настоящему?
Вопрос повис в ночном воздухе. Михаил, сидевший на корме, задумался.
– Не знаю. А как «по-настоящему»? Если это навсегда, то нет.
– Глупость, – отрезала Лида с носа лодки, кутаясь в свитер. – Ничего навсегда не бывает. Бывает выгодно. Или невыгодно.
– Бывает, – тихо, но чётко сказала Анна. Все посмотрели на неё. – Бывает чувство, которое… которое переписывает тебя заново. И после него уже не можешь стать прежним. Это и есть навсегда. Даже если человек уйдёт.
Наступила тишина. Прерываемая только всплесками вёсел.
Света чиркнула спичкой, чтобы закурить. Оранжевый свет на секунду осветил её лицо, высокие скулы, полуприкрытые глаза, и профиль Михаила. Он смотрел на неё. Не на Анну, сказавшую про «навсегда». На Свету. С тем странным, пристальным любопытством, с каким рассматривают стихийное явление – пожар, извержение, бурю.
– А ты способен на безумный поступок? – выдохнула она дым в прохладный воздух. – Не из-за долга. Не ради идеи. Просто так. Ради… ну, ради самого чувства. Чтобы щекотало под ложечкой.
Лодка слегка качнулась. Михаил не ответил сразу. Он улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, и в этой улыбке было что-то, что Анна никогда раньше у него не видела – одобрение? Вызов? Эта улыбка была адресована Свете. Только ей.
Анна увидела это. Увидела и почувствовала, как то тёплое, хрупкое, что начало расти в ней у озера, вдруг сжалось, почернело и рухнуло в бездну. Как тот уголёк из костра, который она нечаянно столкнула ногой в воду. Шипение. И ничего.
====
Под утро вернулись, промокшие, усталые, пахнущие тиной и дымом.
Анна лежала на своей койке и слушала, как сопит Света, как скрипит панцирная сетка кровати – Лида ворочалась, не в силах уснуть. Она думала о том, что равновесие – это не статичная вещь. Это постоянное движение, как велосипед. Стоит остановиться – и ты падаешь. Сегодня они остановились. Услышали тишину между слов. И теперь всё поедет под откос.
Утро было неловким. Мы собирались за столом, избегая взглядов. Лида варила кашу, её движения были резче обычного. Света зевала, потягивалась и посмеивалась над собой, но её смех звучал натянуто.
Михаил появился, когда мы уже допивали чай. Он был собран, в чистой рубашке, с армейским рюкзаком за плечами.
– Ну, команда, – сказал он, стараясь говорить легко. – Мне надо в город. На неделю. Дела.
Все замерли.
– Какие дела? – спросила Лида первой, по-деловому.
– Пластинки достать кое-какие. И по лаборатории поработать, – ответил он, глядя куда-то поверх наших голов.
– Привезу вам сюрприз, – добавил он, и его взгляд опустился, скользнув по нашим лицам.
По Анне, сжавшей в руках кружку так, что пальцы побелели. По Лиде, уже мысленно прикидывавшей, что за пластинки могут быть «кое-какие». По Свете, которая смотрела на него прямо, с тем же вызовом, что и ночью.
Кому он улыбнулся в последнюю очередь? Анна потом будет вспоминать этот момент сотни раз, прокручивать, как киноплёнку. Но картинка всегда будет смазанной. Он просто развернулся и зашагал по песчаной дороге, ведущей к шоссе. Его фигура таяла в мареве жары, растворялась, как мираж.
Они стояли на крыльце. Три подруги. Воздух между ними был густым, как кисель. Тишина звонила, как натянутая до предела струна на его гитаре. Та самая струна, что лопнет при первом же неверном, слишком громком звуке.
А неделя только начиналась.
✎﹏﹏Продолжение следует﹏﹏
Поддержите меня - поставьте лайк! Буду рада комментариям!
Подпишитесь на канал чтобы не потеряться
Рекомендуем почитать: