***
***
Но всё же не уберегла. Погиб он в той битве. То ли от случайной стрелы, не то от меча, не от самого рока, от той чёрной, неумолимой нити, что прядут неведомые пряхи на заре времён. И почувствовала Маша это мгновенно, всем существом, каждой клеткой, каждой каплей крови, каждым вздохом, как будто тонкая, прочная нить, что связывала их с Егором, лопнула, оборвалась, повисла беспомощной петлёй, и тишина на том конце стала глухой, пустой, навсегда застывшей.
— Всё, нет Егора, — прошептала Маша одними губами, и голос её, обычно твёрдый, как хорошо прокованная сталь, дрогнул, рассыпался, будто ледяная крошка с пальцев.
Она осела на лавку, не чувствуя под собой ни досок, ни тепла, ни даже того, как рядом замерли, притихли дети, учуяв неладное. Слёзы покатились градом по щекам: не те тихие, скупые женские слёзы, что прячут в уголке платка, а горькие, солёные, выворачивающие душу наизнанку, как бывает только тогда, когда теряешь половину себя. Она не выла, не кричала, не рвала на себе волосы, как другие бабы, только сидела, глядя в одну точку, и слёзы текли, текли, текли, пока в горнице не стало темно от наступившего вечера.
Как стемнело совсем, когда последние отблески зари погасли за лесом и луна выкатилась на небо холодная, серебряная, Маша поднялась с лавки, не сказала ни слова, никому не объяснила, куда и зачем. Только накинула на плечи тёмный плащ, поправила пояс, и вышла за порог. Настенька, пришедшая в гости и спавшая с детьми в соседней горнице, даже не проснулась.
А Маша пошла в лес. Что для Берегини расстояния? Что для неё сотни вёрст, дремучие чащи, топкие болота, неведомые тропы, где и зверь не пройдёт, и птица не пролетит? Она могла сократить любую дорогу, спрямить путь, проложить короткую тропу там, где никто и не думал ходить. Лес расступался перед ней, ветки не хлестали по лицу, корни не цеплялись за ноги, и даже тьма, густая, непроглядная, подсвечивалась каким-то внутренним, живым светом, исходившим от неё самой.
За много километров шагнула она, не чувствуя усталости, не замечая времени, и у лагеря оказалась, когда костры догорали, а дозорные, утомлённые долгим днём, клевали носами у потухающих углей. Она прошла мимо них тихо, как тень, как лунный свет, скользящий по траве: неслышно, невидимо, никем не замеченная, миновала спящих воинов, миновала брошенное оружие, миновала повозки с добычей и вышла к шатру боярина.
Он не спал, сидел у входа, глядя на огонь, и, казалось, ждал её. Она показалась ему из тени, сначала только очертания, потом лицо, бледное, с глазами, горевшими зелёным огнём, потом вся - тонкая, прямая, нездешняя. Боярин не вздрогнул, не удивился. Медленно поднялся, отошёл в сторону, подальше от спящих воинов, подальше от чужих ушей.
— Пришла за мужем? — спросил он негромко, и голос его был ровен, спокоен, будто он знал, что она придёт, ждал этого, и теперь просто подтверждал то, что было ясно заранее. — Я знал, положил его с краю, не дал хоронить. Помочь?
— Нет, — ответила Маша, и в голосе её не было ни благодарности, ни вражды, только глубокая, вековая усталость. — Мне помогут. Я забираю Егора, похороню сама, как должно. Не ищите его.
Боярин кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал, что спорить с ней бесполезно, что здесь, в этом лесу, под этой луной, она сильнее любого войска. И он повернулся, ушёл в свой шатёр, оставив её одну.
А Маша шагнула туда, где на краю лагеря, под старым дубом, накрытый плащом, лежал Егор. И лес вокруг неё затих, замер, будто понимал: сейчас случится что-то древнее, не для людских глаз.
Утром на месте, где лежало тело Егора, не было ни плаща, ни тела, только большие, тяжёлые следы — медвежьи, огромные, вдавленные в сырую землю, уходили в чащу, терялись среди корней и папоротников.
— Видать, звери унесли, — шептались в войске, крестясь и оглядываясь на лес, который вдруг стал казаться чужим, враждебным. — А мы и не заметили. Вон как темно было, умаялись все. И дозорные, поди, продремали. А медведь - он тихий, когда хочет. Так и нас могли…
Дозорным досталось. Их ругали, стыдили, грозили наказанием. Но боярин, выслушав доклады, только поморщился, махнул рукой. Не особо строжил, не требовал найти виноватых, не пытался понять, как это могло случиться. Он знал — Берегиня забрала своё. И спорить с ней - себе дороже.
Дома Маша появилась к обеду, когда солнце уже поднялось высоко и залило избу тёплым, золотистым светом. Настенька, увидев её, выдохнула, прижала руки к груди, мать вернулась, жива, цела, хоть и бледна, хоть и глаза её, зелёные, глубокие, смотрели куда-то сквозь этот мир, туда, где никому из живущих не дано было видеть.
— Мама, ты бы поела, — начала приговаривать Настенька, усаживая её за стол, пододвигая миску с кашей, нарезая хлеб, наливая тёплого взвару. — Может, и жив отец. Может, слухи ошибочные. Ты только не отчаивайся, ты поешь, силы наберись, а там видно будет…
Она говорила, говорила, а сама знала — не поможет. И каша не поможет, и взвар не поможет, и тёплый, ласковый голос, которым она пыталась удержать мать в этом мире, в этом доме, среди живых. Потому что Маша была не здесь. Не с ними. И каждое её слово, каждый вздох были уже на прощание.
— Нет, Настюша, — сказала Маша, и голос её был тих, но твёрд, как никогда. — Нет его. Я чувствую. И я… — она помолчала, собираясь с мыслями, и добавила, глядя дочери прямо в глаза, — да и я скоро уйду. Время моё пришло, чувствую. Срок вышел.
Настенька замерла. Потом слезы хлынули из глаз, градом, как когда-то у Маши, и она, забыв про стыд, про то, что она взрослая женщина, мать троих детей, бросилась к матери, обхватила её, прижалась.
— Как мы без тебя? — зарыдала она, пряча лицо в Машиных коленях. — Как мы? Кто нам травы заварит? Кто слово доброе скажет? Кто защитит? Пусть бабка Марфа будет Берегиней, а ты с нами еще побудь.
Маша погладила её по голове — мягко, медленно, как гладят маленьких детей перед сном. И голос её, когда она заговорила, был такой же: убаюкивающий, успокаивающий, обещающий, что всё будет хорошо.
— Нормально, — сказала она. — Ты же знаешь — я всегда буду рядом: в каждой травинке, в каждом листочке, в каждой ягоде, что вы собираете в лесу. В каждом вздохе ветра, в каждой капле утренней росы. Я не уйду совсем, просто стану другой.
Она помолчала, поглаживая дочь, и продолжила:
— А вы живите. У тебя уже трое, у мальчишек по двое детей и ещё будут. Живите, растите детей, радуйтесь. Лес вас не оставит, я позабочусь.
Маша на следующий день взяла корзинку: