Не родись красивой 187
Кондрат вдруг спокойно, без усмешки произнёс:
— А тут ты, мамань, права.
Евдокия вскинула на него глаза. Не сразу даже поверила, что расслышала верно. В голосе её сына не было ни отмашки, ни шутки. И от этой неожиданной серьёзности у неё самой дрогнуло сердце.
— Я жизнь, сынок, прожила, — заговорила она уже осторожнее, но с тем живым волнением, которое не скроешь. — Знаю, что к чему. Раньше-то тебя бы отец давно обженил. Чего это молодому мужику бобылём мотаться? Господь ни умом, ни красотой, ни силушкой не обидел.
Она говорила, а сама уже вся внутренне напряглась, будто чувствовала: сейчас услышит что-то такое, чего не ждала.
За столом стало совсем тихо. Полина перестала возиться с ложкой. Фрол поднял голову. Все смотрели на Кондрата и ждали, что он скажет.
— Ну вот, мамань, время пришло, — произнёс Кондрат.
Слова эти легли в избе так тяжело и внезапно, что никто не сразу нашёлся с ответом.
— А что, ты... любушку себе присмотрел? — первой выговорила Евдокия.
— Присмотрел, мать, присмотрел, — тут же ответил Кондрат.
И от этой прямоты, от того, как твёрдо и спокойно он это сказал, волнение в доме только усилилось.
— И кто она, сынок? Здешняя, али как?
— Нет, маманя, не здешняя.
— Из другой деревни, что ли, будет?
— Нет. Не из деревни. Городская.
— Батюшки мои... вот это новости! Отец, чего молчишь?
Фрол только крякнул и медленно отложил ложку.
— Так что говорить, пока слушаю, пока сын говорит, — отозвался он. — Значит, в Никольске свою зазнобу нашёл? — обратился он уже прямо к Кондрату.
— Нет, тять, не в Никольске. Из Ельска она.
— Из Ельска... — одними губами повторила Евдокия и даже опустилась на табуретку, будто ноги её вдруг и впрямь ослабели. — Как же ты её, сынок, там отыскал?
Кондрат чуть повёл плечом. В лице его мелькнуло что-то мягкое, редко у него виданное.
— Судьба своё дело знает. Коли что суждено, так найдёшь.
Эти слова прозвучали негромко, но так просто и глубоко, что у Евдокии защемило сердце. Не часто доводилось ей слышать от старшего сына такие речи. В них было что-то не служивое, не жёсткое, а совсем иное — тихое, человеческое, и оттого ещё более убедительное.
— Как же она, где, кем работает, а звать-то её как?
Кондрат ответил не сразу. Секунда была совсем короткая, но за эту секунду в доме словно всё успело затаиться.
— Ольгой её звать, — произнёс он.
И тишина в избе стала тяжёлой.
Она повисла сразу, густо, с такой внезапной силой, что, казалось, даже огонь в печи притих. Каждый вспомнил ту Ольгу. Ту самую, что когда-то вошла в их дом как беда и как чудо. Ту, из-за которой братья сперва тревожно соперничали, потом яростно враждовали, а после и вовсе разошлись так, что Николай был вынужден покинуть родной дом. И ушёл. И в городе женился на этой самой Ольге.
Первой нарушила тишину Евдокия.
— Это что же выходит?.. — проговорила она медленно, почти шёпотом. — У Кольки своя Ольга, а у тебя своя, что ли?
Кондрат посмотрел на мать спокойно, прямо.
— Получается так, — сказал он.
Евдокия всё сидела, не шевелясь, и глядела на сына широко раскрытыми глазами. Полина тоже молчала — впервые за весь вечер не нашлось у неё ни вопроса, ни восклицания.
Фрол кашлянул, будто прочищая не только горло, но и ту неожиданную, неловкую тяжесть, что всё ещё стояла в избе после слов сына.
— И чего же она в этом городе делает?
— Живёт там, работает в школе.
— Не как учителка? — с каким-то восхищением, почти с робким придыханием произнесла Евдокия.
Для неё это слово всё ещё звучало особенно. Учителька — не просто работа, а будто знак иной, городской, образованной жизни, до которой деревенскому сердцу и страшновато дотянуться, и сладко о ней подумать.
— Учителка, учителка, мамань, — подтвердил Кондрат.
— И живёт, значит, там... — вслух рассуждала Евдокия, уже не в силах удерживать в себе эту новость. Мысли её побежали сразу в разные стороны, по-женски, по-матерински, хватая всё разом. — И отец, и мать имеются?
— Отца нет, а мать имеется.
— А мать чего делает?
— Мать тоже в школе. Тоже учителка.
— Тоже... — Евдокия даже головой покачала от удивления. — Вдвоём, значит, живут? Или ещё кто у них есть?
— Есть, мамань. Сестра у неё есть. Татьяна. Постарше Полинки будет. И бабушка.
Евдокия всплеснула руками:
— Вот удивил, так удивил! Батюшки мои... Фрол, чего делать-то будем?
Она уже и сидеть спокойно не могла, вся загорелась этой вестью, этой внезапной близостью чужой пока, но уже как будто подступившей к самому порогу, семьи. В её душе, как это часто бывало, тревога и радость поднимались вместе, неразлучно, мешаясь одна с другой.
— Чего будем? — проговорил Фрол с хозяйской основательностью. — К гостям готовиться будем. Внуков ждать будем.
— Да, отец, да, прав ты, прав... — подхватила Евдокия и тут же осеклась, потому что новая мысль уже кольнула её в самое сердце. — А как же она, городская-то, да в нашу деревню?
— Мамань, да не надо ей пока ни в какую деревню, — сказал Кондрат. — Пускай там живёт.
Евдокия уставилась на него, не понимая.
— Как там живёт? Ты тут, а она там, что ли? Разве ж это дело?
Теперь уже и Фрол нахмурился.
— Да, сын, что-то неправильно ты говоришь.
Кондрат ответил не сразу. Он и сам знал, как это звучит для них — для людей старого, крестьянского уклада, где семья должна быть под одной крышей, где муж и жена врозь — уже почти не семья. Но жизнь давно пошла не теми дорогами, к каким были привычны отец с матерью.
— Ну, правильно-неправильно, а оставим всё как есть, — твёрдо сказал он. — Ольга городская. Ей в деревне делать нечего.
Евдокия не выдержала.
— Батюшки ты мои!.. — вырвалось у неё, и она вдруг заплакала, по-настоящему, с беспомощной материнской горечью,— Колька из дому ушёл... Ты почти дома не живёшь... А вот женишься — только мы тебя и видели. Полька вырастет, замуж выйдет... И что же, мы на старости лет с отцом вдвоём останемся?
Слёзы катились у неё по лицу, и в этих словах было уже не о городской невесте, не о свадьбе, не о том, как жить молодым, а о её собственной старости, о подступающем одиночестве, о той страшной для матери мысли, что дети один за другим уходят в свою жизнь, а ей остаются пустеющий дом.
Кондрат смотрел на неё молча, и на лице его проступило то редкое, тёмное смущение, когда человек не знает, чем утешить.
— Мамань, — заговорил он мягче, чем прежде, — новая жизнь идёт. Что ты так расстраиваешься? Никто вас не бросит.
Но Евдокия только качала головой, всхлипывая.
— Жизнь-то новая, — продолжала Евдокия, — да люди-то в ней всё те же. Что в старой жизни, что в новой — сердце у человека одно.
- Ничего, мамань... ничего. Всё хорошо будет.
Фрол потянулся к жене, положил тяжёлую ладонь ей на плечо.
— Ладно тебе, Евдокия. Не плачь. Поживём — увидим.
Сказал он негромко, но крепко, по-мужски.
В этих словах не было ни утешительной сладости, ни пустой надежды — одна только та степенная крестьянская мудрость, которая знает: многое в жизни не решается ни слезами, ни страхом наперёд. Надо дождаться, досмотреть, дожить.