Электричка мерно покачивалась, отмеряя километр за километром. За окном проплывали берёзовые перелески, потом снова открывались поля, и на горизонте возникали островки дачных домиков — аккуратных, с разноцветными крышами.
Нина Васильевна смотрела в окно и машинально перебирала в уме, что у неё в сумке. Две банки варенья — смородиновое и крыжовниковое, огурцы, собранные утром, пучок укропа, три кабачка. Подруга Люба всегда загружала её так, будто в городе продуктов нет. Но отказываться было нельзя — обидится.
— Нина, ты чего такая задумчивая? — спросила бы Люба, если б сидела рядом.
Но она бы, конечно, не поняла. Потому что у Любы всё было хорошо: дача, муж-пенсионер, который и грядки копал, и забор чинил, и с внуками возился. А у Нины Васильевны дачи не было.
Электричка замедлила ход, объявили станцию. В тамбуре зашумели — кто-то собирался выходить, кто-то заходил с тяжёлыми сумками и корзинками, полными клубники. Нина Васильевна вздохнула.
Ей очень хотелось иметь свою дачу. Не просто хотелось — она её видела. Уже давно, года три, каждую весну. Маленький домик, не новый, но крепкий. Возле крыльца — куст сирени. Сбоку — банька. А за домом — грядки, ровные, как строчки в тетради. На одной — укроп и петрушка, на другой — клубника, на третьей — помидоры, на четвёртой — огурцы. И кусты смородины — чёрной и красной. И крыжовник. И три яблони.
Она закрыла глаза и представила: утро, роса на траве, тишина, только птицы поют. Она выходит на крыльцо в легком сарафане, в тапочках, в руках — кружка горячего кофе. Пахнет влажной землёй, укропом, смородиной. И никуда не надо спешить.
— Мечты, мечты, — прошептала она вслух и тут же оглянулась — не услышал ли кто.
Никто не услышал. В электричке ехали разные люди: женщины с вёдрами и корзинами, мужчины с удочками, подростки в наушниках. Все знали, куда едут. У всех была дача.
У Нины Васильевны не было.
Квартира встретила её запахом табака и тушёной капусты. Муж, Виктор Степанович, сидел в кресле перед телевизором, в майке и тренировочных штанах, и смотрел новости. На столике рядом — чай, бутерброд с колбасой, пустая тарелка.
— Приехала? — спросил он, не поворачивая головы.
— Приехала. Ты обедал?
— Ага.
Она не стала спрашивать, что он ел. И так было ясно: разогрел капусту, порезал хлеба, сделал чай. Сорок лет совместной жизни — и он так и не научился готовить ничего, кроме яичницы и макарон с тушёнкой.
Нина Васильевна прошла на кухню, поставила сумку на стул, начала разбирать гостинцы. Варенье — в шкафчик. Огурцы — в холодильник. Кабачки убирать не стала — завтра можно будет оладьи нажарить.
— Хорошо отдохнула? — спросил муж из комнаты.
— Хорошо. Воздух, тишина. Люба помидоры уже снимает, огурцы вовсю идут.
— Ну и отлично.
Она помолчала, потом сказала, будто невзначай:
— А какие у них грядки ровные! Всё посажено, всё полито, ухожено. И Люба говорит, что не так уж и тяжело, если по уму делать.
Виктор Степанович промолчал. Он знал, к чему она клонит, и не хотел ввязываться в разговор, который жена заводила уже в который раз.
Но Нина Васильевна не унималась. Она села напротив мужа, положила руки на колени.
— Вить, мы с тобой сколько ещё проживем? Нам уже не двадцать. Я хочу свой клочок земли. Чтобы утром выйти — и трава под ногами. А не этот асфальт.
— А кто копать будет? Ты? Я?
— А что мы, инвалиды? Руки-ноги есть.
— Руки-ноги есть, — согласился он. — Только у меня спина болит, у тебя давление скачет. И вообще, ты огород когда-нибудь в жизни держала?
— Не держала, так научусь.
— Нина, перестань. Денег на дачу нет, мы это уже обсуждали.
— Есть деньги, — сказала она тихо. — Квартира Лиды.
Виктор Степанович выключил телевизор. Посмотрел на жену устало.
— Ты опять за своё. Лида же сказала — нет.
— Сказала «нет», потому что не думает о семье. Думает только о себе и о своей Настьке. А есть еще Сашенька маленький, ему нужен свежий воздух, овощи свои, без химии. Я для всех стараюсь, а она — нет.
— Григорий что скажет?
— У нас хороший сын. Он поймёт. Он всегда понимал.
Муж ничего не ответил. Он встал, покряхтел, пошёл на кухню ставить чайник. Нина Васильевна осталась в комнате, глядя в тёмный экран телевизора.
Она не обманывала — она правда думала о семье. О внуках, о сыне, о том, что будет лето, а ехать им некуда, только на съёмную дачу, если Григорий снимет, а он в прошлом году не снял, сказал — дорого. Дети всё лето просидели в городе, в пыли и духоте, Сашенька кашлял, Настя из планшета не вылезала. А если б была своя дача — каждый выходной, пожалуйста, приезжайте, воздух, травка, ягодки.
Она же не для себя, в конце концов.
Через два дня Нина Васильевна поехала к сыну.
Григорий жил в спальном районе, в трёшке, которую они с Лидой взяли в ипотеку три года назад. Квартира была светлая, на двенадцатом этаже, с видом на новый микрорайон. Лида уже работала, два месяца назад вышла из декретного отпуска. Григорий сегодня был выходной. Зарабатывали они нормально, но ипотека съедала часть доходов, поэтому считали каждую тысячу. Однокомнатную квартиру, о которой Нина Васильевна говорила с мужем, Лида сдавала. Деньги шли в семейный бюджет.
Нина Васильевна позвонила в дверь. Открыл Григорий.
— Мам, привет. Проходи.
— Привет, сынок. А где Лида?
— Лида на работе. Настя в школе, потом в бассейн пойдёт. Сашка в садике. Ты чего?
— Поговорить надо.
Она прошла на кухню, села у окна.
— Сынок, я к тебе по делу. Ты сядь, послушай.
— Мам, если опять про дачу…
— Послушай сначала. Я не молодая уже, мне шестьдесят пять. И отцу семьдесят. Нам нужно место, где мы можем отдохнуть, воздухом подышать. А не в этой клетке сидеть.
— Мам, ну нет у нас денег на дачу. Ты же знаешь.
— Есть деньги. Квартира Лиды. Она стоит прилично. Продадите — и нам дачу купите недорогую, и вам останется.
Григорий помолчал. Потёр лицо ладонями.
— Мам, ну как ты не понимаешь? Это квартира Насти. Её отец погиб, это всё, что от него осталось. Лида не продаст. И я её понимаю.
— А меня не понимаешь? Я — твоя мать. Мы с отцом тебя растили, работали, чтобы у тебя все было, чтобы ты институт закончил. А теперь я прошу клочок земли — и мне отказывают?
— Мам, не надо про «мы тебя растили». Я помню. Я благодарен. Но это не значит, что мы должны продавать Настину квартиру.
— Настя вырастет — заработает себе на квартиру. А сейчас детям нужен свежий воздух. Сашенька маленький. Подумай о сыне.
Григорий встал, прошёлся по кухне.
— Мам, послушай меня. Дача — это работа. Это не пикник. Ты когда-нибудь картошку сажала? Полола? Окучивала? У тебя давление, у отца спина. Кто будет этим заниматься? Мы с Лидой? У нас работа, ипотека, двое детей. Нам некогда.
— А я сама буду. Я сильная ещё.
— Сильная, — вздохнул Григорий. — Ладно. Я тебе так скажу. Я подумаю, что можно сделать. Но продажа квартиры — нет. Даже не проси.
Она хотела возразить, но в этот момент в кухню вбежала Настя — рыжая, веснушчатая, в школьной форме, с рюкзаком за спиной. Увидела бабушку, улыбнулась.
— Бабушка! Привет! А я в бассейн сегодня. У меня шапочка новая, розовая. Хочешь посмотреть?
Нина Васильевна посмотрела на девочку — живую, быструю, совсем не похожую на Григория, похожую на того, другого, погибшего. И на секунду ей стало стыдно. Всего на секунду. Потом она вспомнила про ровные грядки и убрала стыд подальше.
Ссора с Лидой случилась через неделю.
Нина Васильевна пришла специально, когда Григория не было. Лида только вернулась с работы, уставшая, с пакетом продуктов. Сашенька, уставший за день в детском саду, капризничал, Настя в своей комнате делала уроки.
— Лида, мне нужно с тобой поговорить, — начала Нина Васильевна, присаживаясь на табурет.
— О чём, Нина Васильевна?
— О даче. Ты знаешь, я уже Грише говорила. Мы с Виктором Степанычем старые, нам нужен свой угол. Я хочу, чтоб вы продали ту квартиру и купили нам дачу.
Лида перестала резать хлеб. Положила нож. Посмотрела на свекровь спокойно, но в глазах уже загорелся тот холодный огонь, который Нина Васильевна не любила.
— Нина Васильевна, мы это уже обсуждали. Квартира не продаётся. Это Настина квартира. От её отца.
— Лидочка, ну что ты заладила — «от отца, от отца». Отец Насти погиб, это трагедия, я понимаю. Но Настя — наш общий ребёнок теперь. Гриша её воспитывает как родную. А квартира — это просто стены. Настя вырастет — мы ей поможем, накопим, что-нибудь придумаем. А сейчас детям нужна дача. Сашеньке нужны свои овощи, чистый воздух.
— Сашенька может есть овощи из магазина. И воздух есть в парке. Я не продам квартиру. Точка.
— Ты думаешь только о себе! — не выдержала Нина Васильевна. Голос её задрожал, стал громче. — Я о всей семье думаю, о тебе, о Грише, о внуках! А ты — о каких-то стенах!
— Я думаю о своей дочери, — Лида тоже повысила голос. — Это память о её отце. Это её будущее. Вы не имеете права распоряжаться чужой собственностью!
— Я — мать Григория! Я имею право!
—Нет! На эту квартиру вы не имеете права! — Лида стукнула ладонью по столу. Нож подскочил и звякнул. — Хватит! Я сказала «нет». И это окончательно.
Нина Васильевна встала. Взяла сумку, которую даже не разбирала.
— Подумай ещё, — сказала Нина Васильевна тихо. — Я не отступлюсь.
И ушла, даже не попрощавшись.
Григорий узнал о ссоре от Лиды. Она плакала, говорила, что больше не может, что свекровь требует от нее то, чего она сделать не может. Григорий молчал, гладил жену по плечу и думал, как же так получилось, что мать и жена – две женщины, которых он любит, стали врагами.
На следующий день он поехал к матери.
— Мам, я всё придумал, — сказал он с порога. — Квартиру продавать не будем. Это не обсуждается.
— Но, Гриша…
— Дослушай. Я весной сниму для вас дачу. С апреля по сентябрь. Найду недорогую, но хорошую. Будете ездить, сажать, поливать, отдыхать. Если понравится — найду деньги, чтобы купить вам свою дачу. Но без всяких продаж. Поняла?
Нина Васильевна хотела возразить, но сын смотрел твёрдо. Было ясно, что он принял решение. Она вздохнула.
— Ладно, — сказала она. — Посмотрим.
Дачу Григорий нашёл — в тридцати километрах от города, рядом с лесом. Домик старый, но крыша целая, печка работает. Участок — шесть соток, запущенных – наследники сдавали дачу родителей.
В апреле Нина Васильевна приехала с двумя вёдрами, секатором и мечтой о ровных грядках. Сначала привела в порядок домик, перевезла из города выращенную рассаду. Кое-какие инструменты нашлись в сарае, и, когда потеплело, она занялась огородом.
Она копала. Сажала. Полола. Поливала из лейки — шланга не было. У неё болела спина, ныли колени, кружилась голова после трёх часов на солнце. Виктор Степанович приезжал с ней, но быстро терял интерес: сажал криво, полол не то, что надо, а через две недели объявил, что в выходные будет рыбачить на соседнем озере.
— Ты же обещал помогать! — возмущалась Нина Васильевна.
— А я помогаю. Я забор починил, вон. А картошка — это не моё.
К середине лета она поняла, что устала так, как не уставала никогда в жизни. Огород жил своей жизнью: сорняки лезли быстрее, чем она их выдёргивала, помидоры болели фитофторой, а на кабачках завелась тля.
Она позвонила Григорию.
— Сынок, приезжай, помоги. Отец рыбачит. Я одна не справляюсь.
— Мам, мы не можем. Мы послезавтра летим к морю. Билеты уже куплены. Настя давно мечтала, Сашенька первый раз в самолёте. Ты сама хотела дачу, так что давай, вперед.
Она не нашлась, что ответить. Положила трубку и долго сидела на крыльце, глядя на кривые, неухоженные грядки, на забор, который муж починил кое-как, на кучу сорняков в конце борозды.
«Ровные грядки, — подумала она. — Где они?»
Она вспомнила электричку, мечты о смородине и крыжовнике, о яблонях и утреннем кофе на крыльце. Вспомнила, как ругалась с Лидой, как обижалась на Настю, как требовала чужую квартиру — всё ради этого.
И заплакала.
Не от обиды на сына или невестку. От стыда.
В августе она почти не ездила на дачу. Собрала то, что выросло само: ведро помидоров, полведра огурцов — больше похожих на крючки, три ведра мелкой картошки.
— Ну вот, — сказал муж. — Я же говорил.
Она промолчала.
В конце сентября Григорий привёз её на дачу в последний раз — закрывать сезон. Они сидели на крыльце, пили чай из термоса, смотрели на пожухлые грядки.
— Мам, прости, что так вышло, — сказал Григорий. — Я же предупреждал.
— Ты предупреждал, — кивнула она. — А я не слушала. Думала, что, если очень хотеть — всё получится.
— Не всё, — вздохнул Григорий. — Но ты не переживай. На следующий год, если хочешь, снимем другую. Маленький участок, под цветы и зелень. Тяжело не будет.
— Не надо, сынок. Не надо дачи.
Она помолчала, потом добавила тихо:
— Лиде передай… что я была не права. Насчёт квартиры. Скажи, что я прошу прощения.
Григорий обнял её — маленькую, уставшую, с руками, на которых заживали мозоли. И ничего не сказал. Потому что слова были не нужны.
Больше Нина Васильевна о своей даче не заговаривает. Ездит к Любе. На недельку, в июле. Сидит на крыльце, пьет кофе, смотрит на ровные Любины грядки и не завидует. Потому что понимает: счастье — это не обязательно свой клочок земли. Иногда счастье — это просто не требовать чужого.
А через неделю уезжает. И электричка всё так же покачивается, за окном мелькают берёзы, поля и дачные домики. И Нина Васильевна больше не вздыхает. Она просто едет домой. К мужу, к телевизору, к тушёной капусте. И к тишине, которая наступает, когда перестаёшь с кем-то спорить.
Автор – Татьяна В.