все главы здесь
Глава 61
Очнулась она сама — если это вообще можно было назвать пробуждением. Когда это случилось, сколько времени прошло и почему она не замерзла насмерть, Светлана уже не знала и не пыталась понять: важным было только одно — она еще дышала, а значит, почему-то была нужна.
Это ощущение было слабым, почти бесплотным, как воспоминание о тепле, но именно оно удерживало ее здесь, не позволяя окончательно раствориться в холоде и темноте.
Город жил своей глухой, скрипучей, полумертвой жизнью, и ему не было дела до тех, кто падал, — он давно перестал их замечать.
Светлана долго лежала, глядя в мутное белое небо, в котором не было ни ответа, ни надежды, ни Анечки, и только потом, очень медленно, словно учась заново существовать, привстала на четвереньки и поползла. Не пошла, а поползла.
Стыда за это не возникло. Стыд остался где-то в прошлой жизни — вместе с едой, теплом, зеркалами, чистым нижним бельем и правом быть человеком, а не телом, которое просто пытается выжить.
Каждое движение отзывалось в голове тупым, тяжелым стуком, руки скользили по насту, пальцы не слушались, тело казалось чужим, неподъемным, и расстояние, которое в мирной жизни не стоило ни усилий, ни времени, теперь превращалось в бесконечный, тяжелый путь.
Сколько ушло на это минут или часов, Светлана не знала — все смешалось и потеряло счет.
В квартиру она тоже вползла на коленях, кое-как притянула за собой дверь — закрыла ли ее или просто прислонила, она не помнила — и снова рухнула, уже не пытаясь удержаться.
Очнулась Светлана от жажды.
Во рту было сухо, будто там лежал пепел, и она, цепляясь за что придется, доползла до ведра, зачерпнула кружкой воду и выпила жадно, большими глотками, захлебываясь, чувствуя, как вода кажется почти сладкой.
И тогда она вспомнила. Хлеб!
Где-то у нее была припрятана корка — маленькая, твердая, отложенная на самый черный день, и Светлана поползла к кровати с одной единственной мыслью: если корка есть — она выживет, если нет — значит, это конец.
Под подушкой лежали только крошки. Несколько, жалких, сиротливых, словно кто-то уже побывал здесь раньше и забрал последнее.
Светлана слизала их языком, осторожно, бережно, долго сосала, стараясь растянуть этот вкус, эту иллюзию еды как можно дольше, а потом снова выпила воды, легла и уснула.
Утром сил не было совсем. Мысли шли медленно, тяжело, словно пробирались сквозь густую, вязкую грязь, но одна из них вдруг всплыла — отчетливо, ясно, как вспышка. Обои!
Она вспомнила, как они с мужем клеили их когда-то, давно, в другой жизни, как он варил мучной клейстер, смеялся, испачкав руки, а она ворчала на беспорядок и при этом была счастлива, сама того не осознавая. Мучной!
Когда-то это слово означало уют, запах кухни и тепло. Теперь — последнюю возможность остаться в живых.
Светлана, опираясь о стену, медленно поднялась и начала отковыривать обои ногтями, кусочек за кусочком, рвать их еще мельче и складывать в кастрюльку, действуя без эмоций, без отвращения, четко выполняя единственно возможную работу.
Когда вода закипела, Света смотрела, как она постепенно превращалась в мутную, серую жижу. Женщина прекрасно понимала, что это не еда, но знала, что это — жизнь.
Любая, самая короткая, страшная, но все-таки жизнь.
И вдруг в этот момент взгляд ее упал на календарь. Она забыла про все и смотрела на него долго, не сразу понимая, что именно видит, а потом сердце дернулось так резко, что ей пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть. Завтра… завтра она получит карточки.
Светлана прижала ладонь к груди и впервые за долгое время не заплакала, а улыбнулась — едва заметно, одними губами. Она дожила. Она дотянула… завтра будет легче.
Варево из обоев оказалось не просто мерзким — оно был коварным. Светлана ела его маленькими глотками, почти кончиком ложки, боясь, что если поспешит, если проглотит слишком много сразу, то организм, отвыкший от всякой пищи, просто не выдержит.
Она сидела, ссутулившись над кастрюлькой, и глотала эту мутную жижу так, будто принимала лекарство, уговаривая себя потерпеть, потому что это ненадолго, потому что завтра карточки, потому что Аня теперь в тепле, среди людей, и это главное.
Но спустя какое-то время живот скрутило так, что Светлана не сразу поняла, что происходит. Боль накатила волной, резкой, бескомпромиссной, словно кто-то изнутри сжал ее кишки в узел и начал выкручивать. Она сползла на пол, прижимая колени к груди, стонала беззвучно, потому что сил кричать не было, и только губы ее дергались, а перед глазами снова поплыло. В этот раз сознание ушло быстро — будто организм сам решил выключить свет, чтобы не чувствовать.
Очнулась она уже утром. Окно было серым, холодным, и в комнате стояла та особая ленинградская тишина, в которой не было покоя, а была только усталость города.
Светлана долго лежала, не шевелясь, прислушиваясь к себе, проверяя, жива ли она вообще, а потом очень медленно, цепляясь за что придется, поднялась. Ноги подгибались, в голове шумело, но одна мысль держала ее на плаву — карточки.
Она вышла рано, хотя казалось, что уже прошла половина дня. В мирное время этот путь занимал десять минут — она ходила туда легко, не задумываясь, почти бегом. Теперь же каждый шаг был как отдельное усилие, как маленький подвиг, на который приходилось уговаривать себя снова и снова. Она останавливалась, прислонялась к стенам домов, пережидала головокружение, смотрела на снег под ногами и думала только об одном: дойти, взять, вернуться.
До жилконторы она добралась, когда на город начали опускаться сумерки.
Внутри пахло мокрой одеждой, потом и еще чем-то отвратительным. Но сильнее всего пахло человеческим отчаянием, хотя оно не имеет запаха. А еще пахло смертью…
Окинув всех взглядом, Светлана поняла, что большей половины из них к следующему месяцу точно не будет в очереди, а может и ее самой…
Люди стояли молча, почти не переглядываясь, потому что смотреть друг на друга было тяжело — каждый видел в чужом лице свое собственное будущее, свою скорую смерть, и никакие карточки не спасут.
Когда Светлане протянули карточки, она взяла их бережно. Тем более выдали и на Аню тоже, ведь никто не знал, что Света отправила дочку в эвакуацию. Легкая, едва ощутимая радость разлилась внутри теплом. Хлеба будет чуть больше, крупы, жиров.
Бумажные, серые, с отрывными талонами — такие обычные и такие бесценные. Вот они — в руках.
Пальцы дрожали, и она несколько раз пересчитала их, прежде чем спрятать за пазуху, прижимая к груди, как прижимают ребенка.
Обратная дорога была еще тяжелее. Светлана шла медленно, почти не поднимая глаз, потому что знала: стоит оступиться, стоит задержаться — и сил не хватит.
Уже недалеко от дома, во дворе, где снег был вытоптан и потемнел от человеческих следов, ее вдруг резко толкнули в спину. Светлана не удержалась и упала на колени, не сразу понимая, что произошло, а в следующее мгновение над ней уже нависли две женщины — такие же исхудавшие, серые, с острыми, почти звериными лицами.
Одна из них ловко, профессионально полезла под пальто, выдернула карточки, а другая наклонилась так близко, что Светлана почувствовала ее дыхание — тяжелое, зловонное, со свистом.
Женщина зашептала, почти беззвучно, но так, что каждое слово резало, как нож:
— Ты свою дочку отправила… пройдоха! А карточки получила! А нашим что ж — помирать?
В этом шепоте не было злобы — только голая, безысходная правда времени, в котором выживали не лучшие и не худшие, а те, кто успевал…
Светлана даже не сопротивлялась. Не потому, что не хотела, а потому что не могла. Она сидела на снегу, глядя, как карточки исчезают в чужих руках, и в голове у нее не было ни злости, ни ужаса — только оглушающая пустота и одна-единственная мысль, которая билась, как больное сердце: Ане эти карточки без надобности. Аня скоро будет сыта. Может быть, уже завтра.
Эта мысль была единственным, что не давало ей окончательно рассыпаться на снегу.
Женщины исчезли так же быстро, как появились, а Светлана еще долго сидела на снегу, не в силах подняться, пока холод не начал пробираться под одежду, напоминая, что если она не встанет сейчас, то уже не встанет никогда.
Но даже это больше не пугало так, как раньше.
Огромная благодарность всем, кто помогает мне продолжать писать повести и вести каналы.
можно поддержать здесь
Татьяна Алимова