все главы здесь
Глава 62
Она сидела на снегу, прислонившись спиной к стене дома, и сначала еще пыталась удержаться в сознании, цепляясь за это ощущение холода под ладонями, за серое небо над двором, за собственное дыхание, которое становилось все реже и тише, будто кто-то постепенно убавлял звук. Сил подняться не было, и даже страх уже не шевелился внутри — он выгорел, оставив после себя только пустоту и странное равнодушие к тому, что будет дальше.
Это равнодушие пугало даже больше, чем боль. Оно было похоже на тишину перед концом — когда уже не страшно и не хочется ни звать, ни просить.
Потом мир начал медленно крениться, словно дом, двор, небо и снег вдруг потеряли опору, и Светлана почувствовала, как ее тянет вбок, вниз, и она уже не сидит, а словно сползает куда-то, не сопротивляясь, потому что сопротивляться было нечем.
Мысль о том, что сейчас она может просто исчезнуть, не оформилась в слова — она прошла сквозь нее, как сквозняк, и тут же растворилась.
Очнулась Света — или ей так показалось — почти сразу.
Возвращение было не резким, а вязким, будто ее медленно вытаскивали из густой темной воды.
Над ней склонилось лицо немолодого мужчины. Он был не худым, не изможденным, не похожим на тех, кого она видела последние месяцы вокруг себя. Лицо у него было обычное, ничем не примечательное, даже румянец на щеках сохранился, и от этого стало странно и нереально, будто он пришел сюда из другого мира, где не было голода и смерти на каждом шагу.
— Живая? — спросил он коротко, без жалости, но и без жестокости, как спрашивают о факте.
Светлана хотела ответить, но сил не хватило. Губы едва заметно дрогнули, и этого, по-видимому, было достаточно, потому что мужчина не стал ждать слов.
— Одна? — спросил он снова. — Или есть еще кто у тебя?
Светлана сглотнула. В горле было шершаво, будто там лежал песок. Она собрала последние силы и прошептала так тихо, что сама едва услышала:
— Одна…
— Карточки есть?
Она чуть заметно качнула головой и, сделав над собой невероятное усилие, выговорила:
— Украли…
Мужчина выпрямился, посмотрел на нее сверху, словно взвешивая что-то внутри себя, а потом сказал медленно, будто сам проверяя свои слова на прочность:
— Если одна и никого нет — возьму тебя. Видно, больно красивая ты была… — он на мгновение замолчал, вглядываясь в ее лицо, — на дочь мою старшую сильно похожа. Отправил я их в эвакуацию… не доехали. Всех положило.
Он произнес это спокойно, без надрыва, так, как говорят о свершившемся и необратимом, и от этого его слова прозвучали страшнее любого крика.
Он снова посмотрел на нее, уже внимательнее, строже.
— Надо же! Даже родинка такая же. Только у Наташеньки она чуть больше была. Возьму тебя, — повторил он. — Но если кто-то есть… хоть один… ребенок или мать, то извини. Двоих не вытяну. Скажи сразу… правду. Есть кто?
Светлана быстро, почти судорожно покачала головой. Она боялась не вопроса — она боялась, что в следующий миг он передумает.
И именно сейчас в ней вдруг вспыхнула мысль об Ане — не как образ, не как лицо, а как цель, как единственное, ради чего имело смысл цепляться за жизнь. Надо выжить, сказала она себе без слов. Выжить, чтобы потом забрать ее. Чтобы доехать. Чтобы дойти.
Мужчина больше не задавал вопросов. Он легко, неожиданно легко подхватил ее на руки, словно был полон сил и не голодал, и понес, уверенно ступая по заснеженной дороге.
Снег скрипел под его сапогами, и этот звук казался Светлане единственным доказательством того, что она еще жива, и это не сон.
Светлана чувствовала, как ее тело покачивается в такт его шагам, и слышала его голос — он говорил не ей, а будто самому себе, повторяя снова и снова, как заклинание, как оправдание, как приговор:
— Это хорошо, что одна… очень хорошо. Боливар не выдержит двоих… Это хорошо, что одна… голодать я не хочу…
И Светлана закрыла глаза, потому что держать их открытыми больше не было сил, а внутри нее, где-то глубоко, вместе с болью и страхом жила одна-единственная мысль, за которую она держалась, как за спасательный круг: «Я должна выжить. Ради Ани».
Он принес ее к себе — не торопясь, не рывками, словно нес не женщину, а что-то хрупкое, что могло рассыпаться от неловкого движения, и в большой, почти пустой квартире, где еще сохранялся довоенный порядок и не пахло ни нуждой, ни страхом, ни холодом, уложил Светлану Петровну на широкую кровать в спальне, накрыл тяжелым, теплым одеялом и долго стоял рядом, не зная, куда деть руки.
Светлана была горячей и одновременно ледяной, и дыхание ее шло неровно, будто тело все еще не решило, стоит ли ему оставаться.
Он понимал: накормить ее сейчас — значит убить. Слишком долго она жила на воде, на бумаге, на пустоте, и любая настоящая еда могла обернуться новой болью, новым обмороком, от которого она уже могла и не очнуться.
Он пошел на кухню тихо, словно боялся разбудить ее, хотя она не спала.
У него действительно было все: хлеб, белый и черный, крупы, масло, сахар, шоколад, сгущенка, даже кусок мяса и курица, аккуратно завернутые в бумагу, — обкомовский паек, не сравнимый ни с какими карточками, и все это вдруг показалось ему не богатством, а угрозой.
Слишком много еды — это тоже опасность, если перед тобой человек, которого уже почти не осталось.
Он долго стоял, глядя на стол, потом убрал все лишнее и поставил на плиту чайник.
В чашку он насыпал совсем немного сахара — щепотку, почти стыдливо, залил горячей водой и долго размешивал, пока она не остыла до тепла, которое не обжигает, а лишь возвращает к жизни.
Когда он вернулся в спальню, Светлана Петровна открыла глаза — мутные, непонимающие, — и он присел рядом, подставил чашку к ее губам и сказал тихо, почти шепотом:
— Медленно. По глотку.
Она пила осторожно, как учатся пить заново, и каждый глоток словно возвращал ее не к сытости — к присутствию.
Он не дал ей больше. Жалость пришлось задушить — жалость здесь была врагом. Только вода с сахаром. Чуть позже — когда дыхание стало ровнее, когда она перестала дрожать, — он принес еще одну чашку, в которой была почти прозрачная жидкость: бульон, но не настоящий, а так — вода, в которой курица лишь побывала, оставив слабый след вкуса. Ни кусочка, ни жиринки. Ничего, что могло бы напугать истощенное тело.
Он кормил ее ложкой, медленно, делая паузы, и наблюдал. Как она дышит, не сбивается ли дыхание.
И только когда она снова уснула, спокойно, беззвучно, он позволил себе сесть на край кровати и впервые за весь вечер устало, но спокойно выдохнуть. Он знал: сегодня он ее еще не спас, но он дал ей шанс дожить до завтра. А завтра — это уже было много. Очень много.
…На третий день, когда тело Светланы уже не было таким, как в тот вечер, когда тепло и сытость немного расправили ее плечи, когда она была способна слышать и слушать, Алексей Иванович, с суровой привычной строгостью, но с тенью какого-то странного для него самого сожаления в глазах, рассказал ей историю.
Он рассказывал медленно, будто взвешивая каждое слово, но так, чтобы она услышала: как-то он уже спас женщину, которая едва дышала на улице так же, как и Света. Она была одна, обессилевшая. Она молчала долго, он принес ее домой, уложил, накормил.
А потом, когда она немного пришла в себя, то рассказала о том, что у нее есть двое детей. Женщина плакала и шептала, что не знает, живы ли они, она умоляла взять и их тоже. Алексей тогда взял булку хлеба, немного сахара и крупы, отвел женщину домой. Деты были живы. Он оставил им их мать, положил на стол продукты и попросил ее забыть, где она была.
— Мне не потянуть даже троих, а она хотела, чтобы я кормил четверых.
В его голосе не было оправдания — только сухая констатация того, как устроена жизнь в это время.
Он замолчал, строго посмотрел на нее и спросил:
— Есть кто-то? Или врешь, что нет?
Светлана быстро качнула головой:
— Никого нет… Алексей Иванович.
И ведь это была почти правда. Муж погиб, а дочь, единственное, что держало ее за жизнь, была далеко, за тысячи километров, и она была в безопасности.
В этот момент, лежа на мягкой постели, ощущая тепло и сытость, она впервые за много дней позволяла себе закрыть глаза и не думать о том, что завтра, как всегда, будет новый день борьбы, новый день, в котором она должна была быть сильной ради того, кого она любила сильнее всего.
Светлана слушала Алексея, и внутри нее смешались благодарность, горькая ирония и неимоверная радость от того, что она правда одна. Светлана хотя и была еще очень слабой, но так хорошо, как в эти пару дней, ей уже давно не было: тепло, сытно и спокойно.
Она понимала каждое слово Алексея, каждый его жест, каждую осторожную интонацию — и знала, что теперь от нее требуется лишь одно: говорить только то, что разрешено, иначе он так же, как и ту женщину, выкинет ее на улицу. И тогда смерть. Карточек нет и не будет еще целый месяц. Помочь ей некому, а надо выжить. Выжить для того, чтобы забрать Аню. А для этого нужны силы, много сил.
Огромное спасибо всем за поддержку!
Татьяна Алимова