Тихон Борисович Крапивин родился в 1925 году в деревне Красные Луга под Рязанью. Отец работал на лесопилке, мать в колхозе. Обычное крестьянское детство: школа, помощь родителям, рыбалка на реке Проня по воскресеньям.
Войну встретил 16-летним пареньком. В 42-м призвали. Попал в пехоту, во 2-ю ударную армию. Воевал под Ленинградом, потом освобождал Прибалтику. Ранен дважды. Первый раз в 43-м, осколок в плечо. Второй в 44-м, пуля на вылет в бедро. Повезло, кость не задела.
Лечился в госпитале, там и познакомился с Анной. Она работала санитаркой. Тихая, светловолосая, с добрыми серыми глазами. Он влюбился сразу. Она не сразу, но влюбилась тоже. Поженились в 45-м, сразу после победы. Тихону было 20 лет, Анне 19. Поселились в Рязани, в коммуналке на Полонского. Он работал на заводе сельхозмашин, она медсестрой в поликлинике. Детей не было, пытались, но не получалось. Врачи разводили руками, такое бывает. Анна плакала по ночам. Тихон утешал.
— Ничего, милая, ничего, мы вдвоем, и так хорошо.
И было хорошо. Тридцать лет вместе. Он приходил с завода усталый, пахнущий машинным маслом. Она встречала, кормила ужином, расспрашивала про день. Они сидели на кухне, пили чай, слушали радио. Простая жизнь, тихая жизнь, счастливая жизнь.
В 75-м Анна заболела, рак желудка. Обнаружили поздно, на четвертой стадии. Прожила полгода. Умерла в больнице, держа Тихона за руку. Последние слова были: «Не грусти, Тиша, я всегда буду рядом».
Тихон похоронил жену на Скорбященском кладбище, приходил каждую неделю, убирал могилку, менял цветы. Работал на заводе, возвращался в пустую квартиру, ложился в пустую кровать. Не пил, не сходил с ума. Просто жил дальше, потому что надо было жить.
В 78-м вышел на пенсию. 53 года. Здоровье крепкое, фронтовая закалка. Сидеть без дела не мог. Увидел объявление в газете: « Требуется сторож в санаторий «Красная Заря», Кавказ. Зимовка с октября по апрель. Жилье и питание за счет санатория. Зарплата 120 рублей в месяц. Возраст до 60 лет. Крепкое здоровье, умение обращаться с котельным оборудованием».
Тихон откликнулся, прошел собеседование, директор Дроздов посмотрел трудовую книжку, фронтовое удостоверение, кивнул удовлетворенно.
— Подходите, Тихон Борисович, когда готовы выехать?
— Хоть завтра.
— 15 октября ждем вас на месте. Билет до Минеральных Вод оплатим. Оттуда встретим на машине. Вещей много не берите. Все необходимое там есть.
Тихон собрал нехитрый скарб. Одежда, книги, фотография Анны в рамке, фронтовая фляжка на память. Соседка тетя Клава проводила его.
— Далеко едешь, Тихон Борисович?
— На Кавказ, тетя Клава. В санаторий сторожить.
— Ну ты смотри там. Одному зимой в горах страшновато, небось?
— Да я не робкого десятка, тетя Клава. Фронт прошел, с немцем воевал. Зима в горах не страшнее.
15 октября Тихон прилетел в Минеральные Воды. На аэродроме встретил водитель на УАЗике.
— Поехали в горы.
Дорога узкая, серпантин, с одной стороны скала, с другой обрыв. Тихон смотрел в окно. Горы красивые, осенние, в желтых и красных листьях. Небо синее, чистое, воздух такой, что голова кружится. Хорошее место. Санаторий показался через два часа пути. Здание огромное, четыре этажа, светло-желтая штукатурка, красная черепичная крыша, балконы, колонны у входа. Архитектура 20-х годов. Конструктивизм. Строго, функционально, но с претензией на величественность. Вокруг парк. Сосны, ели, клёны. Дорожки, скамейки, беседки. Красиво. Запущено немного, но красиво.
Директор Дроздов встретил на крыльце. Мужчина лет 60, полный, с залысинами, в костюме и галстуке.
— Добро пожаловать, Тихон Борисович. Как доехали?
— Нормально, Прокопий Тихонович. Спасибо.
— Отлично. Пойдемте, покажу хозяйство.
Дроздов провел экскурсию. Первый этаж. Вестибюль, столовая, кухня, медицинский кабинет, кабинеты администрации. Второй этаж. Палаты для пациентов, туалеты, душевые. Третий и четвертый этажи аналогично. Всего 120 палат, рассчитано на 240 человек. Сейчас пусто, сезон закончился в сентябре, следующий начнется в мае. Котельная в подвале, покажу.
Спустились по каменной лестнице. Подвал большой, темный, пахнет сыростью и углем. Котел старый, довоенный, но рабочий.
— Топить надо два раза в день, утром и вечером. Уголь вон там, запас на всю зиму. Водоснабжение от горного источника, самотеком. Канализация, септик. Электричество, дизель-генератор. Топливо завезли, хватит. Генератор запускать раз в два дня, на три часа, чтобы радио послушать, свет включить. Экономно. Ваша комната здесь, рядом с котельной.
Дроздов открыл дверь. Комната маленькая, 3 на 4 метра. Кровать, стол, стул, шкаф, печка-буржуйка, окно под потолком. Спартански, но чисто. Постельное белье свежее. Продукты на складе на первом этаже. Крупы, консервы, макароны, тушенка, сахар, чай, соль. На полгода хватит. Свежее ничего не будет, дорогу зимой не чистят. Радиоприемник вот. Книги в библиотеке на втором этаже. Берите, что хотите. Обязанности простые. Топить котельную. Обходить здание дважды в день, утром и вечером. Проверять окна, двери, нет ли протечек, нет ли повреждений. Если что-то случится, записывать в журнал. Весной доложите. Вопросы?
— Связи со внешним миром нет?
— Нет. Телефона нет. Ближайшая деревня, Верхние Ключи, 30 километров вниз по дороге. Зимой дорогу заносит, до апреля не пройти. Так что вы полностью автономны. Справитесь?
— Справлюсь.
— Отлично. 23 октября мы уезжаем. Вы остаетесь один до 20 апреля. Шесть месяцев. Скучно будет, но спокойно. Тихон Борисович, вы фронтовик. Для вас это не испытание — обычная работа.
Неделю Тихон осваивался. Персонал еще был. Несколько медсестер, повар, уборщицы, завхоз. Показали, где что лежит, как чем пользоваться, рассказали про особенности здания. Окна на третьем этаже плохо закрываются, там ставни прикручивать на зиму. В палате 317 батарея течет, ведро подставить. На четвертом этаже крыша подтекает в углу, тазик поставить.
Медсестра Евлампия Степановна, женщина лет 50, полная, добродушная, предупредила:
— Тихон Борисович, ночами здесь бывает страшновато. Здание старое, скрипит, стонет, ветер в трубах воет. Не пугайтесь, привыкните.
Тихон улыбнулся.
— Евлампия Степановна, я в окопах спал под обстрелами. Меня скрипом не напугать.
— Ну и хорошо. Только вы все равно осторожнее. Одному тут зимой тоскливо. Некоторые сторожа не выдерживали. Один в 73-м году вообще среди зимы ушел пешком. Сказал, больше не могу, задыхаюсь тут. До деревни дошел, обморозил ноги. Еле выжил.
— Что его так напугало?
Евлампия махнула рукой.
— Да мало ли, одиночество, темнота, тишина. Кому-то это в голову ударяет. Вы человек крепкий, вам нормально будет.
23 октября все уехали. Грузовик с персоналом отъехал от крыльца в 11 утра. Дроздов на прощание пожал Тихону руку.
— Удачной зимовки! 20 апреля вернемся! Держитесь!
Грузовик скрылся за поворотом дороги, шум мотора затих. Тишина. Тихон стоял на крыльце и слушал тишину. Ветер в соснах, птица где-то каркнула. Все. Больше ни звука. Он посмотрел на здание. Четыре этажа, сто двадцать палат, длинные коридоры, пустые комнаты. Его дом на полгода.
Он вздохнул, вернулся внутрь, закрыл входную дверь на засов. Пошел в котельную, проверил топку. Горело ровно, хорошо. Поднялся на первый этаж, начал обход. Проверял каждую комнату, каждое окно. Все в порядке. Столовая пустая, стулья на столах. Кухня чистая, посуда убрана. Медкабинет закрыт на ключ. Кабинеты администрации тоже. Второй этаж. Длинный коридор, двери палат закрыты.
Тихон открывал выборочно. Палаты одинаковые, две кровати, тумбочки, стулья, окно. Пусто, чисто, пахнет хлоркой. Окна закрыты. Третий этаж аналогично, четвертый тоже. Обход занял полтора часа. Тихон вернулся в свою комнату, сел на кровать. Посмотрел на фотографию Анны на тумбочке.
— Ну вот, Нюша. Я теперь тут живу. На полгода. Тихо здесь, спокойно. Как ты? Там хорошо?
Фотография молчала. Анна смотрела с карточки, улыбалась чуть-чуть. Тихон вздохнул, лег на кровать, закрыл глаза. Устал с дороги, с переездом, с обходом. Заснул быстро. Проснулся в темноте. Посмотрел на часы. Восемь вечера. Проспал пять часов. Встал, потянулся, зажег лампу. Нужно топить котел. Спустился в котельную, подбросил угля. Пламя разгорелось ярче. Тепло пошло по трубам. Вернулся в комнату, разогрел на буржуйке консервы, поужинал. Включил радио. Передавали новости. Голос диктора ровный, спокойный. Рассказывал про урожай, про передовиков производства, про международную обстановку. Обычные советские новости.
Тихон слушал, курил. Потом выключил радио. Тишина вернулась. Абсолютная тишина. Он прислушался. Ни звука. Даже ветра не слышно. Странно. Вечером в горах всегда ветер. Он подошел к окну. Снаружи темнота, звезды, луны нет. Горы черными силуэтами на фоне неба. Красиво. Спокойно. Лег спать в десять. Завтра рано вставать, топить котел. Заснул легко. Спал без снов. Первая ночь прошла тихо.
Ноябрь пришел со снегом. Первого числа утром Тихон проснулся и увидел в окошко белизну. Снег шел густой, крупными хлопьями, тихо укладывался на землю, на деревья, на крышу санатория. К вечеру намело по щиколотку. К пятому числу по колено. К десятому дорогу занесло полностью.
Тихон установил режим. Подъем в 6 утра. Умывание холодной водой. Зарядка. Завтрак. Потом котельная, растопка, подброс угля. В 10 утра обход здания. Начинал с первого этажа, поднимался до четвертого, проверял окна, двери, батареи, нет ли протечек, нет ли повреждений, записывал в журнал. Обход занимал час-полтора. Днем читал. Библиотека на втором этаже оказалась богатой. Классика, советская литература, медицинские учебники, журналы старые. Тихон выбрал Толстого «Войну и мир», которую не читал никогда целиком. Читал медленно, вдумчиво, по сто страниц в день. В шесть вечера второй обход здания. Потом ужин, радио, чтение еще немного. Ложился в десять. Спал хорошо, без снов.
Погода стояла снежная. Снег шел почти каждый день. Сугробы росли. К середине ноября окна первого этажа были засыпаны до половины. Из комнаты Тихона не видно было ничего, только белая стена снега. Света мало, приходилось жечь лампу даже днем. Радио работало с перебоями, батарейки садились. Тихон включал приемник раз в день, на час, слушал новости, музыку, потом выключал, берег заряд. Дизель-генератор запускал раз в три дня, на два часа. Свет включал по минимуму, экономил топливо.
Одиночество давило. Тихон разговаривал сам с собой.
— Ну что, Тихон Борисович, как делишки? Нормально. Топим котел, читаем книжки, живем. Скучно, небось? Скучно, но терпимо. Фронт терпел, и это вытерпим.
Вспоминал Анну. Сидел вечерами, смотрел на фотографию, разговаривал с ней вслух.
— Нюш, как там у тебя? Хорошо. Скучаешь? Я скучаю. Но ничего, весной закончу тут, вернусь в Рязань, приду на кладбище, расскажу, как тут было.
20 ноября Тихон спустился в подвал за углем. Нашел в углу старый деревянный шкаф, который раньше не замечал. Шкаф большой, двухстворчатый, темный от времени. Открыл из любопытства. Внутри папки с документами, связки пожелтевших бумаг. Достал одну папку. На обложке надпись «Медицинские карты пациентов, 1937 год». Открыл. Внутри карточки, аккуратно заполненные от руки, фамилия, имя, отчество, возраст, диагноз, дата поступления, дата выписки или смерти. Тихон перелистывал. Большинство выписаны с улучшением, но некоторые со смертью. Петрова Мария Ивановна, 32 года, туберкулез легких, поступила 5 января, умерла 27 февраля. Соколов Федор Андреевич, 58 лет, туберкулез кишечника, поступил 10 марта, умер 18 апреля.
Тихон открыл другие папки. 38-й год, 39-й, 40-е, 50-е. В каждой папке десятки карт. В каждой папке несколько смертей. Он подсчитал примерно. За 52 года работы санатория умерло около 130–140 человек. Много. Хотя для туберкулезного санатория может и нормально. Болезнь тяжелая, не всех спасешь.
Одна карта зацепила внимание. Малахова Евдокия Семеновна, 68 лет. Туберкулез легких с кровохарканьем. Поступила 1 ноября 1953 года. Умерла 15 декабря 1953 года. Палата номер 317. Причина смерти – легочное кровотечение. Почему зацепило? Не знал. Может, потому, что недавно умерла, 25 лет назад. Может, потому, что в палате 317, которую он проверял каждый день. Может, просто так.
Тихон закрыл папки, убрал в шкаф. Взял уголь, поднялся наверх. Растопил котел. Но карточка Малаховой крутилась в голове. Евдокия Семеновна, 68 лет, палата 317, 15 декабря. Вечером во время обхода Тихон зашел в палату 317. Третий этаж, в конце коридора. Открыл дверь. Палата как палата. Две кровати, тумбочки, стулья, окно. Пусто, холодно, пахнет сыростью. Ничего особенного. Он постоял на пороге, оглядел комнату. Здесь умерла Евдокия Семеновна. На какой кровати? Наверное, на правой, у окна. Лежала, смотрела в окно на горы, кашляла кровью, задыхалась. Звала медсестру или умирала одна? Тихон поежился. Грустные мысли. Закрыл дверь, пошел дальше.
Ночью услышал звук. Проснулся внезапно, в темноте. Прислушался. Тишина. Нет, не тишина. Что-то скрипнуло. Тихо, далеко, наверху. Тихон сел на кровати. Слушал. Еще один скрип. Потом тишина. «Старое здание», — подумал он. — «Усадка, ветер, температурные деформации. Нормально». Лег обратно, но заснуть не мог. Лежал, смотрел в темноту. Скрипы повторялись изредка. Один раз, другой, третий. Всегда сверху, всегда тихо.
Утром Тихон обошел здание тщательнее обычного. Проверил каждую палату на третьем этаже. Все закрыто, все на месте. Окна целые, батареи не текут. Никаких следов. Откуда скрипы? Старое здание, повторил он себе. Деревянные полы. От перепада температур рассыхаются, скрипят. Нормально. Не надо придумывать.
Но следующей ночью скрипы были снова. И еще через ночь. Каждую ночь. Тихон привык, перестал просыпаться. Но ощущение осталось. Ощущение, что здание живет своей жизнью, что оно дышит, шевелится, скрипит костями.
Конец ноября. Снег по окна второго этажа. Видимость нулевая. Метель три дня подряд. Радио молчит, батарейки сели. Новых нет. Тихон остался без связи. Только он, здание и тишина. Он больше разговаривал вслух. С собой, с Анной, с пустыми коридорами.
— Ну что, дом, как живешь? Скрипишь? Скрипи, не жалко. Я не боюсь. Я фронтовик. Меня не напугать.
Но в глубине души страх шевелился. Маленький, холодный червячок страха. Что-то не так. Что-то в этом здании не так. Но что? Тихон не знал. Еще не знал. Но скоро узнает.
В декабре начались холода. Температура упала до минус 20. Тихон топил котел усиленно, но здание не прогревалось. В палатах холод, дыхание паром. В своей комнате рядом с котельной ещё терпимо, но стоило выйти в коридор, и холод обжигал лицо. Снег шел не переставая, метель пять дней кряду, сугробы выше крыши первого этажа, окна подвала полностью засыпаны. В комнате Тихона темно, как ночью, даже днем. Жил при свете керосиновой лампы.
Звуки усилились, теперь не только скрипы, шорохи, как будто кто-то ходит по коридорам, мягко, осторожно. Иногда хлопали двери. Тихон вскакивал, хватал фонарь, бежал проверять. Коридоры пустые, двери закрыты. Никаких следов. «Акустика», — говорил он себе. — «Старое здание, ветер в вентиляции. Что-то скрипнет на четвертом этаже, а звук разносится, кажется, что рядом. Нормально, спокойно».
Но спокойно не было. Тихон начал плохо спать. Просыпался от каждого звука. Прислушивался. Лежал в темноте, вглядывался в угол комнаты, где тени были гуще. Иногда казалось, что тень шевелится, что в углу кто-то стоит, смотрит. Моргал, и тень снова обычная. Игра света, усталость, нервы.
7 декабря. Ночь. Тихон проснулся в два часа. Проснулся не от звука, а от тишины. Абсолютной тишины. Даже ветра не слышно. Даже собственного дыхания. Как будто мир замер. Он лежал, не шевелился. Слушал тишину. Холод в комнате сильнее обычного. Дыхание паром густым. Пальцы мерзнут под одеялом. Он хотел встать, подбросить дров в буржуйку, но не мог пошевелиться. Страх сковал. Непонятный, животный страх.
Потом услышал шаги. Тихие, медленные, в коридоре. Шаги приближались к его двери. Четкие, как будто кто-то в ботинках. Топ, топ, топ. Ближе, ближе. Тихон замер. Сердце колотилось. Кто там? Кто может быть? Он один. Совершенно один. Дорога занесена, до ближайшей деревни 30 километров. Никого нет.
Шаги остановились прямо за дверью. Тишина. Тихон слышал свое дыхание, громкое в тишине. Считал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Потом ручка двери медленно повернулась вниз. Скрипнула. Дверь не открылась, на ней крючок изнутри, но ручка поворачивалась. Кто-то пытался открыть.
Тихон вскочил с кровати, схватил фонарь, включил. Яркий луч света полоснул по двери. Рывком открыл крючок, распахнул дверь. Коридор пустой. Абсолютно пустой. Только холод и темнота. Луч фонаря выхватывал стены, пол, двери комнат. Никого. Тихон вышел в коридор. Босиком, в одном белье. Холод обжигал ступни, светил фонарем во все стороны, прислушивался. Ни звука, ни шагов, ничего. Прошел по коридору до лестницы, поднялся на первый этаж, проверил вестибюль, столовую. Пусто. Спустился обратно, проверил котельную. Никого. Все здание пустое, кроме него.
Вернулся в комнату, закрыл дверь, защелкнул крючок. Сел на кровать. Руки дрожали. От холода или от страха? Не знал. Что это было? Галлюцинация? Сон? Может, он вообще не просыпался, а это все сон? Но руки мерзнут по-настоящему. Ступни ледяные. Занозил занозу в пятку, когда бежал по коридору. Боль настоящая, холод настоящий. Значит, не сон. Тогда что? Кто поворачивал ручку? Кто ходил по коридору? «Никто», — сказал себе Тихон. — «Никого нет. Я один».
Просто здание. Старое здание. Усадка. Сквозняк повернул ручку. Звук шагов, акустический эффект. Но сам себе не верил. Лег обратно. Накрылся одеялом с головой. Лежал. Дрожал. От холода. От страха. От непонимания. Пытался уснуть. Не мог. Лежал до рассвета. Прислушивался к каждому звуку.
Утром стал разбитый, глаза красные, голова тяжелая. Умылся, оделся. Пошел топить котел. Машинально, на автомате. Подбросил угля, пошел на обход здания. Проверял тщательнее обычного. Искал следы. Чего? Не знал, но искал. Все двери закрыты, все окна целые. Никаких следов проникновения. Никаких следов вообще. На первом этаже проверил входную дверь, заперта на засов изнутри, снаружи сугроб по крышу. Никто не мог войти, физически не мог. «Значит, я сошел с ума», — подумал Тихон. — «Начинаются галлюцинации, слуховые, одиночество, темнота, однообразие. Мозг начинает придумывать, слышать то, чего нет». Надо держаться. Режим, распорядок, занятость. Не давать мозгу простаивать.
Днем Тихон заставил себя читать «Войну и мир». Пьер Безухов ищет смысл жизни. Тихон читал и думал о своем. О том, что такое реальность, что мы слышим на самом деле, а что придумываем. Где грань? Вечером обход прошел спокойно. Никаких звуков, никаких ощущений. Все тихо. Тихон почти успокоился. Может, и правда померещилось. Устал, перенервничал. Лег спать пораньше, в девять. Заснул быстро, устал сильно.
Проснулся снова в два часа. От тишины. Той же абсолютной тишины. Открыл глаза. Темнота. Холод. Дыхание паром. И снова шаги в коридоре. Приближаются к двери. Топ. Топ. Топ. Тихон не шевелился. Лежал. Слушал. Страх холодной волной накатывал на грудь. Шаги остановились у двери. Тишина. Потом ручка медленно поворачивается. Скрипит. На этот раз Тихон не вскочил, не схватил фонарь. Просто лежал и смотрел на дверь. Ручка опустилась до конца. Дверь толкнули. Крючок удержал. Еще толчок. Крючок скрипнул, но держал. Потом все стихло. Тишина. Тихон лежал до утра, не смыкая глаз. Дверь больше не трогали, шагов не было. Но он знал. Кто-то стоит за дверью. Стоит и ждет.
Утром, когда рассвело, Тихон открыл дверь. Коридор пустой, пол чистый, даже пыль не потревожена. Никаких следов. Он понял. Это не пройдет. Это не галлюцинация. Это что-то другое. Что-то, чего он не понимает. Что-то, от чего не убежать. Это была вторая ночь, когда он не спал до рассвета. И он знал. Таких ночей будет еще много.
Неделя после инцидента со звуками прошла в напряжении. Тихон спал урывками по два-три часа. Просыпался от каждого звука. Шагов больше не было, но другие звуки были. Скрипы на втором этаже, шорохи на третьем. Иногда казалось, что кто-то плачет. Тихо, далеко, в одной из палат. Тихон бежал проверять. Палаты пустые. Тишина. Он начал обходить здание чаще, три раза в день, четыре. Иногда ночью вставал, шел проверять коридоры. С фонарем, с ломом на всякий случай. Лом взял в котельной, чтобы было чем защищаться. От кого, не знал, но спокойнее было с ломом в руке. Радио окончательно сдохло. Батарейки сели, запасных не было. Тихон остался без связи совсем. Только тишина, только снег, только здание.
Он говорил сам с собой постоянно, вслух.
— Ну что, Тихон Борисович, держимся?
— Держимся.
— Не сдаемся?
— Не сдаемся.
— Фронт прошли, тут не пропадем. Правда, Нюша?
— Правда.
Разговаривал с фотографией Анны.
— Нюш, как думаешь, я схожу с ума или тут что-то есть, что-то реальное? Ты там, на том свете, знаешь? Расскажи мне, дай знак.
Фотография молчала. Анна смотрела, улыбалась чуть-чуть. Глаза добрые. Тихон смотрел на нее и плакал иногда. От усталости, от одиночества, от страха. Тихо плакал, чтобы не слышать свои рыдания в тишине здания.
15 декабря. Вечер. Тихон делал обход. Третий этаж. Длинный коридор, двери палат закрыты. Керосиновая лампа в руке. Тени прыгают по стенам. Идет медленно. Проверяет каждую дверь. Открывает, светит внутрь. Пусто. Закрывает. Следующее. Палата номер 317. В конце коридора. Та самая, где умерла Евдокия Семеновна Малахова. Тихон помнил ее карточку. 68 лет. 15 декабря 1953 года. Сегодня годовщина. Ровно 25 лет. Он подошел к двери. Остановился. Дверь приоткрыта. Странно. Он точно закрывал все двери утром. Проверял. Может, сквозняк открыл? Толкнул дверь. Она медленно распахнулась. Тихон поднял лампу.
Внутри на кровати сидела женщина. Тихон окаменел. Не дышал, не шевелился, просто смотрел. Женщина сидела спиной к нему, на правой кровати, у окна. Волосы седые, длинные, распущенные. Больничный халат выцветший, серый. Спина тонкая, сутулая. Руки лежат на коленях. Она сидела неподвижно, не дышала, не шевелилась. Просто сидела. Тихон хотел закричать, хотел бежать, но не мог. Стоял как вкопанный. Лампа дрожала в руке. Свет прыгал по стенам. Женщина медленно повернула голову. Не встала. Не обернулась всем телом. Только голову повернула. Неестественно медленно, как в замедленной съемке. Тихон увидел лицо. Бледное, старое, морщинистое. Глаза пустые. Ни черные, ни белые. Просто пустые. Как будто внутри ничего нет. Она смотрела на него. Губы шевельнулись. Голос тихий, хриплый, еле слышный.
— Холодно.
Тихон моргнул. Один раз. Женщина исчезла. Просто исчезла. Как будто ее и не было. Кровать пустая. Одеяло ровное, не помятое, пыль на тумбочке нетронутая. Тихон сделал шаг назад. Потом еще один. Вышел в коридор. Захлопнул дверь. Стоял, тяжело дышал. Сердце колотилось так, что в ушах звенело. Что это было? Что он видел? Галлюцинация. Видение. Призрак. Руки дрожали. Лампа чуть не выпала. Тихон крепче сжал ручку. Заставил себя дышать ровно, спокойно, глубоко. Померещилось. Устал, недосып, нервы. Мозг придумывает образы. Нормально. Надо отдохнуть, выспаться.
Но он знал, это не галлюцинация, это было реально. Он видел ее, слышал ее голос. Холодно. Он побежал вниз, по лестнице, спотыкаясь, хватаясь за перила, в свою комнату. Захлопнул дверь, задвинул засов, поставил стул под ручку, сел на кровать. Поставил лампу на тумбочку, смотрел на дверь. Ждал. Чего? Что она придет сюда? Что она откроет дверь? Но ничего не происходило. Тишина. Обычная тишина старого здания. Скрипы, шорохи, но не больше.
Тихон достал из-под кровати ящик. В ящике лежали медицинские карты. Он взял их из архива в подвале после первого инцидента. Хотел знать, кто умер в санатории, кто может являться. Нашел карточку Малаховой. Евдокия Семеновна. 68 лет. Палата 317. Умерла 15 декабря 1953 года. Легочное кровотечение. Сегодня 15 декабря 1978. Ровно 25 лет. Годовщина смерти.
Тихон положил карточку обратно, закрыл ящик. Лег на кровать, не раздеваясь. Натянул одеяло поверх одежды. Смотрел в потолок. Понял. Он больше не один в этом здании. Кто-то есть. Кто-то, кто умер здесь. Кто-то, кто не ушел. Евдокия Семеновна Малахова. Первое, но не последнее. Он не знал еще, сколько их, сколько душ застряло в этих стенах, сколько умерших бродят по коридорам, сидят в палатах, ждут, не знаю чего. Но он скоро узнает, потому что они начнут показываться. Один за другим, каждую ночь, каждый день. И Тихон поймет, он не охранник в этом санатории. Он пленник. Заперт на зиму в здании с призраками. И выхода нет. До весны. До апреля. Четыре месяца. Четыре месяца в аду.
После видения Евдокии Семеновны Тихон перестал нормально спать. Ложился в десять, ворочался до полуночи, засыпал урывками по полчаса, просыпался от каждого звука. А звуков было много. Скрипы, шорохи, шаги, хлопанье дверей, шепот, иногда смех. Детский смех, звонки из коридора второго этажа. Тихон вскакивал, хватал фонарь, бежал проверять. Коридор пустой. Смех стихает, как только он поднимается по лестнице.
Они приходили каждую ночь теперь. Разные люди, разные места. Старик в палате 204. Тихон увидел его через стеклянную дверь медкабинета. Старик сидел на кушетке, согнувшись, кашлял. Глубокий, влажный кашель. Кашлял и сплевывал кровь в платок. Не поднимал головы. Не смотрел на Тихона. Просто кашлял. Тихон стоял в коридоре, смотрел через стекло. Хотел войти. Не мог. Страх парализовал. Старик кашлял, кашлял, кашлял. Потом растворился в воздухе. Исчез. Кушетка пустая. Тихон проверил карточки. Зосима Игнатьевич, 72 года, палата 204. Умер 20 декабря 1949 года. Туберкулез с кровохарканьем.
Мальчик на втором этаже, лет десяти. Светлые волосы, худенький, в больничной пижаме. Катал по коридору деревянную лошадку на колесиках. Катал и смеялся. Тихо, радостно. Как дети смеются, когда играют. Тихон шел по коридору вечером, услышал смех, обернулся. Мальчик стоял в конце коридора, у окна. Катал лошадку вперед-назад. Увидел Тихона, помахал рукой. Засмеялся громче. Тихон шагнул к нему. Мальчик исчез. Лошадка исчезла. Только пыль висела в воздухе. Карточка. Калиганов Николай Ефимович. 10 лет. Палата 218. Умер 8 января 1937 года. Туберкулезный менингит.
Женщина в столовой. Полная, лет пятидесяти, в фартуке. Накрывала на столы. Расставляла тарелки, раскладывала ложки, вилки. Двигалась медленно, методично. Не замечала Тихона. Он стоял в дверях, смотрел. Женщина накрыла три стола. Потом остановилась, посмотрела на свою работу. Кивнула удовлетворенно. Исчезла. Карточка. Бабулева Пелагея Ивановна. 53 года. Работала поваром в санатории. Умерла 3 февраля 1942 года. Сердечный приступ прямо на кухне.
Они появлялись все чаще, днем и ночью, в разных местах. Мужчины, женщины, старики, дети. Иногда Тихон видел сразу нескольких. Старуха в палате 302, девочка в коридоре третьего этажа, мужчина в вестибюле. Все одновременно. Он проверял каждое видение по карточкам. Всегда совпадало. Имя, возраст, место. Все эти люди умерли в санатории, в разные годы, от разных болезней. Но все здесь, все застряли.
Тихон пытался игнорировать, проходил мимо, не смотрел. Видел боковым зрением. Старик кашляет в палате, женщина накрывает на стол, мальчик катает игрушку. Не поворачивал голову, шел дальше. Делал свое дело. Топил котел, обходил этажи, записывал в журнал. Но призраки становились настойчивее, появлялись ближе. Старик теперь сидел не в палате, а в коридоре, на стуле у стены. Кашлял, смотрел на Тихона пустыми глазами. Тихон проходил мимо, чувствовал взгляд на затылке. Мальчик катал лошадку прямо перед ним, преграждал путь. Тихон останавливался, стоял, ждал. Мальчик смеялся, катал игрушку, не уходил. Тихон обходил, мальчик исчезал.
Женщина в столовой звала его.
— Тихон Борисович, идите кушать, все готово.
Он замирал, оборачивался. Столы накрыты, тарелки полные. Каша, хлеб, чай. Пар идет. Женщина улыбается, машет рукой.
— Идите, не стесняйтесь.
Тихон делал шаг. Все исчезало. Столы пустые, тарелок нет. Женщины нет. Только холод и пыль.
Радио начало барахлить по-новому. Тихон поставил новые батарейки из запаса, которые нашел в кладовке. Включил. Сначала обычные помехи. Статический шум. Потом голоса. Не из передачи. Другие голоса. Шепот. Обрывки фраз. Помогите. Холодно. Не могу уйти. Где я? Что со мной? Мама. Больно. Тихон выключил радио, включил снова. Те же голоса, шепот, стон, плач. Выключил окончательно, больше не включал.