Температура в здании падала, хотя котел топился исправно. Тихон подбрасывал угля больше обычного. Топка горела ярко, но тепла не прибавлялось. В палатах холод, в коридорах холод. Даже в его комнате рядом с котельной холод. Дыхание паром постоянно. Руки мерзнут даже в варежках, ноги ледяные. Тихон надел два свитера, ватные штаны, валенки. Спал в одежде под тремя одеялами, все равно мерзнул. Иней на стенах, внутри здания, узоры ледяные на окнах палат. Вода в кране замерзает. Тихон колет лед, чтобы умыться, и все время чувство слежки. Как будто десятки глаз следят за каждым движением. Тихон обернется резко — никого. Но ощущение остается. Взгляды на затылке, на спине, на руках. Холодные, пустые взгляды.
Он начал разговаривать вслух громче, чтобы заглушить тишину, чтобы заглушить шепот, который слышал теперь постоянно, даже без радио. Шепот в стенах, в углах, под полом.
— Ну что вы, граждане покойники, чего вы хотите от меня? Я живой. Я просто сторож. Работаю. Топлю котел. Что вам надо? Покажитесь все сразу. Поговорим. Я не боюсь.
Врал. Боялся. Очень боялся. Но виду не подавал. Фронтовик. Держится. Декабрь подходил к концу. До Нового года неделя. Тихон думал. Может, к празднику отстанут. Может, в Новый год призраки не являются. Праздник все же. Но он ошибался. В Новый год случится самое страшное. Они соберутся все. Все 137. И один из них заговорит. Скажет то, отчего Тихон поймет, выхода нет. Ни для него, ни для них. Они заперты вместе. До весны. Или навсегда.
31 декабря 1978 года. Новый год. Тихон Крапивин сидел в своей комнате за столом. Перед ним бутылка водки, стакан, банка тушенки, буханка черного хлеба. Попытка создать подобие праздника. Он налил стакан, посмотрел на фотографию Анны.
— Ну что, Нюша, встречаем Новый год. Ты там, я здесь, с призраками. Выпьем за встречу.
Поднял стакан, выпил залпом. Водка обожгла горло, разлилась теплом в желудке. Первое тепло за много дней. Налил еще, выпил еще. Хотел напиться до беспамятства, забыться, не слышать шепот в стенах, не видеть тени в углах, не чувствовать холодные взгляды на затылке. Включил радио, передавали новогоднюю программу. Музыка, поздравления, голос диктора, бодрый, праздничный. Дорогие товарищи, через несколько минут наступит 1979 год. Год новых свершений, новых побед советского народа.
Тихон слушал и пил. Бутылка опустела наполовину. Голова закружилась. Хорошо. Еще немного, и он отключится. Проспит до утра. Не увидит их. 11 часов 50 минут. Скоро куранты. Тихон зажег три свечи, которые нашел в кладовке. Поставил на стол. Огоньки заплясали, отбрасывая тени на стены. Красиво. Почти уютно. 23.59. Диктор объявляет. Внимание, говорит Москва. Бьют куранты Спасской башни. Первый удар. Второй. Третий.
На шестом ударе радио замолчало. Резко, в середине боя. Тишина. Абсолютная тишина. Тихон замер. Стакан в руке. Смотрит на радио. Выключилось. Батарейки сели. Покрутил ручку настройки. Мертво. Никаких звуков. Седьмой удар курантов... Не прозвучал. Восьмой тоже. Тишина. Потом Тихон почувствовал. Холод. Еще сильнее обычного. Ледяной. Дыхание паром густым, белым. Свечи затрепетали, огоньки стали меньше. Как будто кто-то высасывает тепло из комнаты. И присутствие. Множество присутствий. За дверью. В коридоре. Повсюду.
Тихон медленно встал, шагнул к двери, прислушался. Тишина. Но не пустая, наполненная. Как будто десятки людей стоят за дверью, притаились, ждут. Он открыл дверь. Коридор не пустой. Фигуры. Много фигур. Идут к столовой. Медленно, бесшумно. Старики, женщины, мужчины, дети. Все в больничных халатах, пижамах, ночных рубашках, лица бледные, глаза пустые. Они шли мимо него, не глядя, шли в одном направлении, к столовой. Тихон стоял в дверях, смотрел, считал. Десять, двадцать, тридцать человек, пятьдесят, сто, больше. Они шли и шли. Бесконечная процессия призраков.
Последним шел старик. Зосима Игнатьевич, тот, кто кашлял в палате 204. Он остановился рядом с Тихоном, посмотрел на него пустыми глазами. Кивнул.
— Иди с нами.
Тихон не мог не идти. Ноги сами понесли его за процессией. Вверх по лестнице, на первый этаж, в столовую. Столовая полная. Все призраки здесь. Стоят вдоль стен, между столами, у окон. 137 человек. Все, кто умер в санатории за 52 года. Все здесь. Они смотрели на Тихона, молчали, просто смотрели. 137 пар пустых глаз, холодные, мертвые взгляды. Тихон стоял посреди столовой, дрожал. От холода, от страха, от понимания. Они все здесь, все умершие, все застрявшие.
Зосима Игнатьевич шагнул вперед, встал напротив Тихона, посмотрел ему в глаза. Губы шевельнулись, голос слабый, хриплый, но разборчивый.
— Мы не хотели пугать тебя, Тихон Борисович.
Тихон молчал, горло сжалось, не мог говорить.
— Мы застряли здесь, между двумя мирами. Наши тела здесь, наши души здесь. Но мы не живы и не мертвы.
Зосима кашлянул, вытер рот рукой. Привычка мертвого тела.
— Здание держит нас, не отпускает. Мы не можем уйти, не можем найти покой.
— Почему? – прохрипел Тихон. – Почему вы здесь?
— Эксперимент.
Зосима посмотрел на других призраков. Они кивали молча.
— Главный врач Константин Арсеньевич Воронцов. В 50-е годы. Он думал, что победит смерть. Проводил опыты на нас, на умирающих. Замораживал в момент смерти, пытался вернуть к жизни. Что-то пошло не так. Души застряли в телах. Тела застряли в здании. Мы заперты уже 20 лет. Кто-то дольше, кто-то меньше, но все заперты.
— Где ваши тела? — спросил Тихон.
— Где?
— Внизу, — Зосима указал вниз. — В подвале, в морге. Воронцов хранил их там, после экспериментов. Потом покончил с собой. Морг замуровали, но тела остались. И мы остались. Связаны с телами, связаны со зданием. Навечно.
Тихон смотрел на призраков. Они стояли молча, некоторые плакали, прозрачные слезы по бледным щекам. Дети держали за руки, старики опускали головы.
— Что вы хотите от меня? – спросил Тихон. – Я живой. Я не могу помочь мертвым.
— Можешь.
Зосима шагнул ближе.
— Ты должен найти способ. Освободить нас. Разорвать связь. Мы сами не знаем как. Но ты должен попробовать. Пожалуйста. Мы устали. Двадцать лет в ловушке. Это хуже смерти. Это вечное ожидание, вечная боль, вечный холод.
— Как я узнаю, что делать?
— Ищи.
Зосима коснулся руки Тихона. Рука холодная, как лед.
— Ищи в подвале. Найди морг. Найди тела. Найди записи Воронцова. Там должен быть ответ. Должен быть способ. А если нет... Тогда мы останемся здесь навсегда. Зосима отступил. И ты с нами. Потому что здание не отпустит тебя тоже. Оно чувствует живых, питается ими. Ты уже чувствуешь холод, усталость. Это здание высасывает жизнь. Медленно, каждый день. К весне ты будешь, как мы. Ни живой, ни мертвый. Еще один пленник.
Тихон почувствовал ужас. Холодная волна накрыла с головой. «Это правда? Он умрет здесь. Застрянет навсегда!»
— Найди способ освободить нас, — повторил Зосима, — и освободишь себя. Это единственный шанс для тебя и для нас.
Призраки начали растворяться, один за другим, тихо, бесшумно, исчезали в воздухе, как дым. Зосима ушел последним, посмотрел на Тихона, кивнул.
— Удачи!
Столовая опустела, Тихон стоял один, тишина, холод. Свечи в его комнате погасли, темнота. Он вернулся в свою комнату, сел на кровать, смотрел в темноту. Понял, выхода нет, только вперед. Найти морг, найти ответ, освободить их, освободить себя. Или умереть здесь навсегда.
Новый год начался, 1979 год, который Тихон встретил в аду. Логика фронтовика: враг есть, врага найти и уничтожить. Проблема есть, проблему решить. Не паниковать, действовать. Он спустился в подвал, котельную растопил, потом пошел в дальний угол. Там стоял шкаф с медицинскими картами, достал все папки, унес в свою комнату, разложил на кровати. Читал весь день, карточка за карточкой, имена, возраст, диагнозы, даты, записывал главное в блокнот. Кто умер, когда умер, где лежал, причина смерти. К вечеру имел список. 137 человек. Самая старая смерть – 1928 года. Всего два года после открытия санатория. Самая свежая – 1957. После этого смертей не было. Или карточки не сохранились.
Почему после 57-го нет? Что случилось в 57-м? Тихон вспомнил слова Зосимы. Воронцов покончил с собой. Морг замуровали. В каком году? В 57-м. Значит, после смерти Воронцова эксперименты прекратились. Новые души перестали застревать, но старые остались. 137 душ в ловушке.
Тихон искал дальше. Рылся в подвале. Нашел старые журналы санатория, записи о хозяйственной деятельности, ремонты, закупки, персонал. Листал страницы. Нашел запись от августа 1957 года. Работы по консервации подвального морга. Замуровать проход. Демонтировать оборудование. Убрать все следы. По распоряжению главного врача Воронцова К.А. Потом запись от сентября. Главный врач Воронцов К.А. найден мертвым в морге. Причина смерти – вскрытие вен. Предсмертная записка обнаружена. Содержание записки засекречено по распоряжению вышестоящих органов. Потом запись от октября. Морг полностью замурован. Вход замаскирован. В документации морг не упоминать. По распоряжению министерства.
Заговор молчания. Что-то случилось, что-то страшное. И это закрыли, спрятали, замели следы. Тихон искал вход в морг. Проверял подвал метр за метром. Стены, углы, пол. Где замуровали проход?
3 января. Вечер. Нашел. В дальнем углу котельной. За стеллажом с углем. Стена кирпичная, но кирпичи явно новее остальных. Кладка ровная, аккуратная. Явно делали позже. Тихон отодвинул стеллаж, подошел к стене, постучал. За кирпичами пустота. Точно, здесь был проход. Его замуровали.
4 января. Тихон принял решение. Вскрыть стену, найти морг, найти ответы. Взял кувалду из кладовки, начал разбивать кладку. Первый удар. Кирпич треснул. Второй удар. Кусок откололся. Третий, четвертый, пятый. Работал весь день. Кувалда тяжелая, руки болят, спина ноет. Но Тихон не останавливался. Бил и бил. Кирпичи падали, цемент крошился. К вечеру пробил дыру. Небольшую, но достаточную. Просунул руку. За стеной пустота. Холод идет оттуда. Такой холод, что рука мгновенно онемела.
5 января. Тихон расширил дыру. Теперь можно пролезть. За разбитой кладкой металлическая дверь. Старая, ржавая, с табличкой. Морг. Посторонним вход воспрещен. Дверь заперта, замок висячий, большой. Тихон взял лом, сбил замок. Два удара, замок упал. Толкнул дверь, скрипнула, открылась. За дверью темнота, лестница вниз. Каменные ступени, узкие, крутые. Запах сырости, плесени и чего-то еще. Сладковатый, тяжелый запах. Тихон взял керосиновую лампу, зажег. Начал спускаться. Ступени скользкие, стены каменные, мокрые, капает вода с потолка. Холод усиливается с каждым шагом. Двадцать ступеней. Внизу коридор. Длинный, узкий. Стены каменные, пол бетонный. В конце еще одна дверь, металлическая, с табличкой. Морг. Вход только по пропускам.
Тихон подошел, толкнул дверь. Она поддалась, не заперта. Открылась медленно, с протяжным скрипом. За дверью комната, и в комнате то, что заставило Тихона остановиться на пороге. Сердце застучало громче, дыхание перехватило. Морг. Настоящий морг, с телами. В морге холодно, не просто холодно. Ледяная стужа, как будто Тихон вышел на улицу в лютый мороз. Дыхание паром густым, белым. Пальцы мгновенно немеют. Лицо обжигает холодом. Комната 3 на 4 метра. Бетонные стены, бетонный пол. Потолок низкий, в центре металлический стол. Вдоль стены холодильные камеры, 6 штук. Дверцы закрыты. На столе лежит тело, накрытое простыней. Силуэт человека четкий.
Тихон медленно приближается, поднимает лампу. Свет дрожит в руке. Подходит к столу, снимает простыню. Видит лицо. Евдокия Семеновна Малахова. Та самая женщина из палаты 317. Старая, седая, морщинистая. Глаза закрыты. Губы тронуты синевой. Руки сложены на груди. Тело выглядит свежим, как будто она умерла вчера. Кожа бледная, но не разложившаяся. Нет запаха гниения. Нет следов тления. Просто тело. Мертвое, но сохранившееся. Но Евдокия умерла 25 лет назад, 15 декабря 1953 года. 25 лет. Тело не может сохраниться так долго. Ни без холодильника, ни без консервации.
Тихон проверил холодильные камеры. Они не работают. Электричества в морге нет. Провода оборваны. Оборудование мертвое. Но тело не разложилось. Как? Он открыл первую камеру, выдвинул металлический поддон. На поддоне тело. Старик. Зосима Игнатьевич, 72 года. Лежит на спине, руки вдоль тела. Лицо спокойное, глаза закрыты. Тело свежее, как будто умер недавно. Но Зосима умер в 49 году, 29 лет назад. Вторая камера. Мальчик. Николай Калиганов. 10 лет. Светлые волосы. Худенький. В больничной пижаме. Лежит, как спит. Тело свежее. Умер в 37-м году. 41 год назад. Третья камера. Пелагея Ивановна Бабулева. Повариха. Полная. Фартук. Лежит спокойно. Тело свежее. Умерла в 42-м году. Четвертая, пятая, шестая камеры. Все заполнены. Разные люди, разные возраста. Но все тела свежие. Не разложились. Сохранились идеально.
Тихон не понимал, как это возможно. Морг не работает, холода нет, только в воздухе, но не в камерах. Нет консервации, нет ничего, но тела не гниют. Он обошел комнату, посмотрел внимательнее. Заметил полку на стене. На полке старые папки, журналы, тетради. Взял одну тетрадь, открыл. Почерк мелкий, аккуратный. Записи от руки. Дневник. На обложке надпись. Константин Арсеньевич Воронцов, главный врач. Записи экспериментов. Тихон начал читать. Первая запись от марта 52-го года. Начал эксперименты с криогенной консервацией. Цель – сохранить тело в момент клинической смерти. Гипотеза. Если заморозить тело достаточно быстро, можно предотвратить разрушение ткани. Потом, когда медицина найдет лекарство, можно разморозить и вернуть к жизни.
Следующие записи подробнее. Первый пациент. Петрова Мария Ивановна. Терминальная стадия туберкулеза. Согласие на эксперимент получено. Заморозка в момент смерти. Температура минус 120 градусов. Жидкий азот. Процесс занял 3 минуты. Тело сохранено. Помещено в камеру. Следующая запись через месяц. Тело Петровой не разлагается, остается в том же состоянии. Эксперимент успешен, планирую продолжить. Дальше десятки записей. Разные пациенты, разные даты. Все заморожены в момент смерти. Все тела сохранены.
Потом записи меняются. Воронцов пишет о странных наблюдениях. Тело Петровой остается холодным даже без охлаждения. Температура в морге падает сама по себе. Камеры не работают, электричество отключено, но тела не размораживаются. Как будто они сами генерируют холод. Следующая запись тревожная. Персонал жалуется на странные звуки в морге. Шепот, стоны. Я сам слышал. Ночью, когда остаюсь один. Голоса из камер, как будто умершие разговаривают. Еще запись. Я видел Петрову. Она стояла в коридоре, в больничном халате. Смотрела на меня. Я подошел. Исчезла. Галлюцинация или что-то другое?
Записи от 1956 года более хаотичные. Почерк дрожащий. «Они все здесь. Все, кого я заморозил. Ходят по моргу, по подвалу, поднимаются наверх. Видят их пациенты, видят персонал. Я не могу остановить. Что-то пошло не так. Души не ушли. Они застряли в телах, связаны с ними. Не могут ни жить, ни умереть». Последняя запись от августа 57-го года. «Я должен остановить это, закрыть морг, замуровать, уничтожить записи. Но тела я уничтожить не могу. Это убийство, хотя они уже мертвы. Или не мертвы, я не знаю. Я создал тюрьму для душ, я проклят. Господи, прости меня, прости. Я хотел спасти людей, победить смерть. Вместо этого я создал вечное страдание. Я не могу жить с этим. Я не могу». Дальше пустые страницы. Воронцов покончил с собой. Перерезал вены здесь же, в морге. Тихон посмотрел в угол. Там темное пятно на полу. Старое, впитавшееся в бетон. Кровь.
Тихон закрыл дневник. Понял. Воронцов создал аномалию. Заморозил тела в момент смерти. Души не успели уйти. Застряли. Связались с телами, с местом, со зданием. Стали пленниками. Морг стал якорем. Тела здесь, души здесь. Навсегда. Пока тела существуют.
Внезапно Тихон услышал звук. Вдох. За спиной. Резкий. Хриплый. Оборачивается. Все тела встали. Евдокия на столе села. Зосима выполз из камеры. Мальчик Николай встал. Пелагея. Остальные. Все. Они стояли в морге. Смотрели на Тихона мертвыми глазами. Пустыми. Холодными. Зосима сделал шаг вперед. Губы шевельнулись.
— Теперь ты знаешь. Наши тела здесь. Мы привязаны к ним. Помоги нам. Освободи нас.
— Как? — спросил Тихон. — Как я могу?
— Уничтожь тела. Только так. Огонь. Только огонь разорвет связь. Сожги нас. Сожги морг. Сожги все здание. Тогда мы уйдем. Найдем покой.
Тихон смотрел на них. На мертвецов, которые стоят, говорят, просят помощи. Понял. Единственный способ. Огонь. Уничтожить все. Но это преступление. Поджог государственного имущества. Его посадят, если выживет. Зосима читал его мысли.
— Ты выживешь. Мы поможем. Укажем путь. Дадим время. Но ты должен сделать это. Пожалуйста. Мы больше не можем. 20 лет в аду. Хватит. Пожалуйста.
Мертвецы стояли, смотрели, молили. 137 душ в ловушке. 137 страдающих ждут освобождения. Тихон кивнул. Медленно, тяжело.
— Я сделаю это, обещаю. Освобожу вас.
Мертвецы опустились обратно, на столы, в камеры. Закрыли глаза, стали снова просто телами, неподвижными, холодными, мертвыми. Тихон вышел из морга, поднялся по лестнице, вернулся в свою комнату, сел на кровать, смотрел в темноту, думал. Завтра начнет подготовку, соберет горючее, расставит по зданию, подожжет, сожжет санаторий дотла, вместе с мертвецами, вместе с их тюрьмой, освободит их и освободит себя.
6 января. Утро. Тихон проснулся с четким планом. Сегодня подготовка, завтра огонь. Он обошел здание, считал, что нужно. Санаторий огромный, четыре этажа. Деревянное перекрытие, старая штукатурка. Все сухое. Будет гореть хорошо. Но нужно много горючего, чтобы огонь охватил все сразу, чтобы не потушить. В котельной нашел запас керосина. 5 канистр по 20 литров. 100 литров. Достаточно. Еще бензин для генератора. 3 канистры. Еще 60 литров. Итого 160.
Тихон начал переносить канистры. По одной. Тяжелые. 20 литров весят 20 килограммов. Таскал весь день. Первый этаж – две канистры, второй – две, третий – две, четвертый – две. Расставлял стратегически. В конце коридоров, у лестниц, чтобы огонь распространялся быстро, чтобы отрезал пути отступления. Мертвецы помогали. Тихон видел их краем глаза. Зосима нес канистру вместе с ним. Пелагея указывала, куда ставить. Мальчик Николай бежал впереди, показывал дорогу. Они не говорили, просто помогали. Молча, благодарно. К вечеру все было готово. Восемь канистр расставлены. В морге оставил старые тряпки, деревянные ящики, бумагу из дневников. Все горючее.
7 января. Рассвет. Время пришло. Тихон обошел всех мертвецов. Прощался. С каждым лично. Евдокия Семеновна стояла в палате 317. Смотрела в окно. Обернулась, когда Тихон вошел, улыбнулась слабо.
— Спасибо, сынок. Спасибо, что не бросил нас. Ты хороший человек.
— Мне жаль, что так получилось, что вы столько страдали.
— Не твоя вина.
Евдокия подошла, обняла его. Объятие холодное, но искреннее.
— Иди с Богом, живи долго. Помни нас иногда.
Мальчик Коля встретил на втором этаже. Протянул деревянную лошадку.
— На память. Чтобы помнил меня.
Тихон взял игрушку. Горло сжалось.
— Буду помнить, Коленька. Обещаю.
Мальчик засмеялся. Тихо, радостно.
— Наконец-то, я уйду. Увижу маму. Она ждет меня. Там, наверху.
Зосима ждал в столовой. Все остальные мертвецы тоже. 137 душ. Собрались в последний раз. Зосима обнял Тихона. Крепко, по-мужски.
— Ты спасаешь нас, Тихон Борисович. Мы никогда не забудем. И там, куда мы уйдем, будем молиться за тебя.
Тихон не мог говорить, только кивнул.
— Иди, начинай, мы готовы.
Зосима отпустил его. Все мертвецы смотрели благодарно, с надеждой, с облегчением. Тихон спустился в морг последний раз. Взял факел, сухую ветку, обмотанную тряпкой, пропитанной керосином. Зажег от лампы. Поджег старые тряпки в углу. Огонь вспыхнул ярко, жадно. Побежал по деревянным ящикам, охватил дневники Воронцова. Бумага горела быстро. Тихон вышел из морга, закрыл дверь, поднялся по лестнице. Огонь внизу разгорался, дым пошел вверх.
Первый этаж. Тихон открыл первую канистру. Облил керосином пол, стены, двери. Кинул факел. Огонь вспыхнул мгновенно. Стена пламени. Жар обжег лицо. Второй этаж. Вторая канистра. Облил коридор. Поджег. Огонь побежал по деревянному полу. Затрещал. Запел. Третий этаж. Третья канистра. Огонь уже идет снизу. Дым густой. Тихон задыхается. Быстрее. Поджег. Побежал выше. Четвертый этаж. Последняя канистра. Облил все. Поджег. Огонь охватил крышу, балки загорелись, треск, грохот.
Тихон побежал вниз, через пламя, через дым, лестница горит. Перепрыгнул горящую ступень, еще одну, добежал до первого этажа. Вестибюль в огне, выход рядом. Тихон добежал до двери, распахнул. Снаружи снег, холод, свежий воздух. Выбежал на крыльцо, обернулся. Санаторий горит. Все четыре этажа. Пламя вырывается из окон, крыша рушится. Грохот, треск, гул. И в окнах силуэты. Мертвецы стоят, смотрят на Тихона, машут руками, прощаются.
Потом они начинают подниматься, медленно, вверх, как дым, как души, освобожденные от тел. Они поднимаются в небо, один за другим. 137 душ уходят. Наконец-то. Евдокия улыбается. Машет. Мальчик Коля смеется, размахивает руками, Зосима кивает благодарно. Они уходят. В небо. В свет. На покой. Тихон стоит на снегу. Плачет. От облегчения, от горя, от усталости. Слезы замерзают на щеках. Санаторий рушится. Стены падают, балки ломаются. К полудню остались только обгоревшие руины. Дым поднимается столбом. Видно за километры. Тихон стоит, смотрит. Потом поворачивается, идет. По снегу. Вниз по дороге. К деревне Верхние Ключи. 30 километров. Пешком. Через сугробы. Идет два дня. Ночует в лесу у костра. Игрушку мальчика Коли держит в кармане. Греет руки о нее.
9 января добирается до деревни. Обмороженный, голодный, измученный. Рассказывает местным. Случайный пожар. Короткое замыкание. Еле выбрался. Ему верят. Вызывают милицию. Приезжают, смотрят руины. Пожар давно потух. Расследовать нечего. Несчастный случай. Виноватых нет. Тихон пишет рапорт об увольнении. Уезжает из этих мест. Навсегда.
8 февраля 1978 года вошло в официальные документы как день уничтожения санатория «Красная Заря» в результате пожара. Причина – короткое замыкание в котельной. Пострадавших нет. Сторож Тихон Борисович Крапивин эвакуирован, получил обморожение второй степени, лечился в районной больнице две недели. Материальный ущерб оценен в 250 тысяч рублей. Восстанавливать здание признано нецелесообразным. Территорию законсервировали. Руины простояли 20 лет. В 1998 снесли окончательно. На месте построили детский лагерь. Называется «Солнечный». Говорят, детям там хорошо. Смеются, играют, загорают летом. Никаких странностей, никаких жалоб, никаких призраков. Земля очищена. Души ушли. Покой вернулся.
Тихон Борисович Крапивин вернулся в Рязань. Устроился вахтером в школу. Работал тихо, спокойно. Жил один. Навещал могилу Анны каждую неделю. Рассказывал ей обо всем. О санатории, о призраках, о пожаре. Говорил вслух, не стесняясь. Анна слушала молча. С фотографией улыбалась. Игрушку мальчика Коли Тихон хранил всю жизнь. На полке, в рамке под стеклом. Деревянная лошадка на колесиках. Старая, облупленная, но целая. Память о тех, кого он освободил. Он никому не рассказывал правду. Годы шли. Советский Союз рухнул. Началась новая эпоха. Тихон состарился. Волосы седые полностью теперь, не только прядь над лбом. Спина согнулась, руки дрожат.
В 2001 году ему стало плохо. Сердце положили в больницу. Врачи сказали племяннику Всеволоду: «Готовьтесь, дядя долго не протянет». Всеволод сидел у постели. Тихон лежал, смотрел в потолок. Дышал тяжело. Потом позвал племянника ближе.
— Наклонись, Сева, послушай. Хочу рассказать тебе кое-что. Пока могу.
Всеволод наклонился. Тихон рассказал. Всю историю. От начала до конца. Санаторий, зимовка, призраки, морг, эксперименты Воронцова, пожар. Все. Говорил два часа. Голос слабел, но он продолжал. Дошел до конца. Всеволод слушал, не перебивал. Верил, не верил, неважно, слушал, запоминал.
— Запиши, Сева, запиши все, что я сказал. Пусть люди знают, пусть помнят. Они там были, сто тридцать семь душ. Страдали двадцать лет. Я освободил их. Но кто-то должен помнить. Ты запишешь?
— Запишу, дядя Тиша. Обещаю.
— Хорошо.
Тихон закрыл глаза. Улыбнулся слабо.
— Я устал, Сева. Очень устал. Пойду к Нюше. Она ждет. И они ждут. Зосима, Евдокия, Коленька. Все ждут. Скажут спасибо. Там, наверху.
Через три часа Тихон Борисович Крапивин умер. Тихо, во сне. Ему было 76 лет. Прожил обычную жизнь. Фронт, завод, вдовство, старость. Обычная советская судьба. Но в той жизни была одна зима. Зима в санатории. Зима с призраками. Зима, когда он стал героем для 137 мертвых.
Всеволод похоронил дядю рядом с тетей Аней. Пришел домой, достал блокнот. Записал все, что услышал. Хранил записи 20 лет. Думал, что делать. Публиковать – засмеют. Промолчать – неправильно. В 2020-м решил, передал мне. «Я журналист, занимаюсь странными историями». Всеволод сказал: «Расскажи миру. Пусть сами решают, верить или нет». Я взял записи. Проверял 8 месяцев. Факты сходятся. Санаторий был, сгорел. Тихон работал сторожем. Воронцов был главным врачом. Покончил с собой. Морг существовал по строительным чертежам. Потом исчез из документов. Остальное? Призраки, эксперименты, застрявшие души? Доказательств нет. Только пепел. Только руины, давно снесенные. Только рассказ умирающего старика.
Но я вам расскажу кое-что. Я ездил туда. На место, где стоял санаторий. Сейчас там детский лагерь «Солнечный». Разговаривал с воспитателями. Спрашивал. Ничего странного не замечали? Одна женщина лет 50 посмотрела на меня внимательно.
— А вы откуда знаете?
— Что знаю?
— Ночами иногда слышим детский смех из леса. Легкий такой, радостный. Идем проверять, никого. Думали, дети гуляют, но все в корпусах спят. Проверяли, все на месте. А смех слышим. Один раз даже игрушку нашли утром, деревянную лошадку, старую. Откуда взялась, непонятно.
Я замер. Лошадка?
— Да, детская, на колесиках, антикварная почти. Директор в музей сдал, сказал артефакт местный.
Я поблагодарил, ушел. Сердце колотилось. Коленька, мальчик Коля. Он там, играет. Не в здании, здания нет. Просто там, на земле. Свободный, счастливый. Иногда дает о себе знать, напоминает: «Я был, я жил, помните меня». И я помню, Всеволод помнит, теперь вы помните. 137 душ, заперты 20 лет, освобождены одним человеком, Тихоном Борисовичем Крапивиным, простым советским сторожем, фронтовиком.