Разве можно забыть тот запах? Тот самый — когда мороз под сорок, а от яблок, раздавленных в снегу, всё равно пахнет августом? И разве бывает так, чтобы люди на свадьбе смеялись по-настоящему, когда знают, что через два часа всё пойдёт прахом? А вы видели, как невеста целует жениха, а в глазах у неё не любовь, а прощание? Видели? Я видел. В деревне Сычуги. На свадьбе, которую до сих пор вспоминают старухи, крестясь и сплёвывая через левое плечо.
Зима в Сычугах — не для слабонервных. Здесь ветер дует так, что у коров вымораживает вымя, а мужики за куревом на крыльцо выходят в трёх тулупах. Деревня наша — двадцать домов, магазин, который работает «когда Марина проснётся», и клуб, где последний раз танцы были при Горбачёве. Но в эту субботу клуб ожил. Потому что Ленка Ковшова выходила замуж.
Ленке двадцать три. В Сычугах это уже перебор. Мать её, баба Таня, так и говорила: «Досиделась в девках, теперь любого бери, хоть кривого, хоть хромого». Но Ленка взяла не кривого. Она взяла Серёгу Морозова. Красавца, каких в наших краях не рождалось лет сто. Рост под метр девяносто, плечи — хоть ярмо вешай, глаза синие, как прорубь в декабре. Приехал он к нам из района пять лет назад, отмахивал срок за разбой и вышел — не сломленный, а какой-то… цельный. Работал на ферме, молчал больше, улыбался редко, но если улыбался — бабы в магазине кофе на пол проливали.
— Ты чё, мать, охренела? — орала Зойка, Ленкина подруга, когда узнала про помолвку. — Он же битый! У него в личном деле — статьи!
— А у кого у нас в Сычугах нет статей? — спокойно отвечала Ленка, накручивая волосы на щипцы. — У твоего Витьки — кража, у моей матери — драка с участковым. Так что не прибедняйся.
Зойка замолчала, но глаза у неё стали такие, будто она знала что-то, чего Ленка не знала.
Свадьбу играли в субботу. С утра пошёл снег — не простой, а крупный, влажный, липкий. Дорогу от Ленкиного дома до клуба грейдером прочистили, но всё равно гости топали по сугробам, матерясь и поправляя шапки.
Жених приехал на Ниве, разбитой, с приваренной дверью, но с тремя букетами — невесте, тёще и Зойке. Зойка букет приняла, усмехнулась, бросила в сугроб.
— Слабо мне, Серёжа, цветами зубы заговаривать, — сказала тихо, чтобы Ленка не услышала.
Сергей ничего не ответил. Только желваки заиграли.
А в клубе уже накрыли. Столы из досок, скатерти синие с вышитыми петухами (из запасов сельпо). Селедка под шубой, холодец с хреном, картошка с грибами, самогон в трёхлитровых банках и две бутылки шампанского «для дам». За столом напротив невесты уселась баба Таня в цветастом платке и сразу начала:
— Ленка, смотри, я тебя родила, я тебя выкормила, ежели он тебя хоть пальцем тронет — я его яички отрежу и в холодце подам.
— Мам, — простонала Ленка. — Ты чё при людях?
— А что? — баба Таня обвела гостей злым взглядом. — Всё правильно говорю. Сережа, ты мужик здоровый, я понимаю. Но руки — чтобы по струнке. У нас бабы боевые. Дед твой, царство ему небесное, один раз меня ударил — неделю в сортире на цепочке просидел. Пока не понял, кто в доме хозяин.
Сергей молча налил себе сто грамм, выпил, крякнул и сказал:
— Я, тёть Тань, баб не бью. Я их бояться научился. Ещё в зоне.
— Ой, — баба Таня икнула. — А чего там, на зоне? Расскажи.
— Мам! — Ленка уже почти плакала. — Свадьба или хренотень?
Но тут встал дед Митяй, местный гармонист. Ему семьдесят пять, но играет так, что мёртвый в пляс пойдёт. Он растянул меха, взял аккорд — и понеслось: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня». Запели все, даже участковый Саша, который пришёл «для порядка» и уже налил себе третью.
А в разгар веселья, когда Ленка и Сергей танцевали медляк, прижавшись так, будто за окном не сорок градусов, а война, — дверь открылась.
Вошел Колька Хромов.
Кольке тридцать. В Сычугах его называли «бывший Ленкин». И это было правдой. Они жили вместе три года. Колька пил, бил посуду, однажды разбил Ленке губу. Ленка терпела, пока в один день не собрала вещи и не ушла к матери. Колька тогда напился в стельку, залез на крышу магазина и кричал на всю деревню: «Ленка, ты стерва! Ленка, я тебя убью!» Участковый его снял, составил протокол, но Колька отмазался — адвоката нанял из города.
И вот теперь Колька стоял в дверях клуба. В новом пиджаке, при галстуке, но лицо — красное, опухшее, глаза — как у бешеного пса.
— А гостя-то не ждали? — спросил он, усмехаясь.
За столом стало тихо. Гармошка у деда Мити издала жалобный писк и смолкла.
— Коль, ты бы шёл, — сказал участковый, вставая. — Не порти людям праздник.
— А я не портить, Саш. Я поздравить.
Колька прошёл к столу, взял бутылку самогона, отхлебнул прямо из горла. Поставил. Посмотрел на Ленку. Потом на Сергея.
— Хорошая баба тебе досталась, Морозов. Я её три года драл, между прочим. Знаешь, как она стонет? Как кошка весной. Ты уже оценил?
Сергей медленно отодвинул стул. Встал. Ленка схватила его за руку.
— Не надо, Серёжа. Он пьяный.
— Я не пьяный, — Колька покачнулся, но устоял. — Я трезвый как стекло. Я пришёл сказать, Ленка: ты моя. Была и будешь. А этот, — он кивнул на Сергея, — он тебя бросит. Он же вор. У него душа вороватая. Он тебя, как вещь, украл у меня. А краденое всегда возвращается.
Тут встала баба Таня. Встала, оправила платье, взяла со стола вилку. Большую, с четырьмя зубьями.
— Сынок, — сказала она спокойно, — ты сейчас уйдёшь сам, или я тебе помогу? У меня от болезни нервной руки не дрожат. Попаду ровно в кадык.
Колька посмотрел на неё, на вилку, и вдруг засмеялся. Засмеялся так, что у всех мурашки пошли.
— Да пошли вы все, — выдохнул он, развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Гармошка снова заиграла. Но уже не весело, а как-то надрывно, похоронно. Ленка сидела белая, губы тряслись. Сергей обнял её, шепнул что-то на ухо. Она кивнула, но не улыбнулась.
А через час Зойка исчезла.
Сначала никто не заметил. Потом Ленка оглянулась — нет подруги. Спросила у матери: «Где Зойка?» Баба Таня пожала плечами: «Пошла в туалет, наверное». Но прошло двадцать минут — Зойка не вернулась.
Ленка вышла на крыльцо покурить. Снег уже перестал, луна висела огромная, жёлтая, как блин. И в этой луне она увидела две фигуры у сарая. Зойку и Кольку. Они стояли близко. Колька гладил Зойку по щеке, что-то шептал. Зойка смеялась — тихо, виновато, но смеялась.
Ленка бросила сигарету. Подошла.
— Зоя, — сказала она. — Ты чего?
Зойка обернулась. Глаза у неё были пьяные, счастливые и злые одновременно.
— А ты не видишь, Лен? Развлекаюсь.
— С ним? — Ленка кивнула на Кольку. — Ты с ним развлекаешься? Он же мою свадьбу сорвать хотел!
— А я, может, только за этим и пришла, — выпалила Зойка. И тут же зажала рот рукой, будто сказала лишнего.
Ленка замерла. Холод — сначала внутри, потом по всему телу. Такой холод, что мороз в сорок градусов показался летним ветерком.
— Что значит — за этим? — спросила она шёпотом.
Зойка молчала. Колька ухмылялся, прислонившись к стене сарая.
— Скажи ей, Зойка, скажи, — проговорил он. — Всё равно уже.
Зойка выдохнула, сжала кулаки и выдавила:
— Мы с Колькой уже месяц. Ещё до того, как ты Серёгу встретила. Я к нему приходила. Всё лето. А когда ты сказала про свадьбу, он меня попросил… попросил на твоей свадьбе быть. Чтобы он мог зайти. Чтобы ты увидела, что он всё равно рядом. И чтобы… чтобы ты знала.
— Что знала?
— Что ты никому не нужна, Ленка. Никому. Ни Серёге, ни матери, никому. Колька меня любит. А тебя — нет. Никогда не любил. Просто ты была под рукой. Как топор в сарае.
Ленка не заплакала. Она посмотрела на Зойку — подругу с первого класса — и вдруг улыбнулась. Улыбнулась так, что Колька перестал ухмыляться.
— А знаешь что, Зойка? — сказала Ленка. — Забирай его. Мне не жалко. Пусть бьёт тебя так же, как бил меня. Пусть разбивает твою губу. Пусть орет на тебя с крыши. Я буду сидеть у окна и смотреть. И мне будет тепло.
Она развернулась и пошла обратно в клуб. Не побежала. Пошла — снег хрустит под ногами, луна светит, яблоки на снегу лежат — кто-то из гостей принёс яблоки в подарок, да выронил. Ленка наступила на одно. Оно хрустнуло, брызнул сок, запахло летом.
В клубе она подошла к Серёге. Он сидел один, наливал себе пятую стопку. Ленка села рядом, отобрала стопку, выпила сама.
— Серёж, — сказала она. — Поехали отсюда.
— Куда?
— В ЗАГС. Сейчас. У нас же регистрация в семь утра. А сейчас половина двенадцатого. Поехали, переночуем в машине, утром распишемся. Я хочу, чтобы сегодня. Чтобы прямо сейчас.
Сергей посмотрел на неё долгим взглядом. Синие глаза — как прорубь. И сказал:
— А про Зойку и Кольку ты знала?
Ленка вздрогнула.
— Знал, — кивнул Сергей. — Я видел их ещё месяц назад. Думал, скажу тебе. Но ты была такая счастливая, Лен… Я не смог.
— А сейчас?
— А сейчас, — он взял её за руку, холодную, дрожащую, — сейчас мы едем в ЗАГС. Потому что я люблю тебя. Не Кольку, не Зойку, не мать твою с вилкой. Тебя. Даже такую — злую, сломанную, преданную. Особенно такую.
Они встали. Баба Таня уже спала лицом в холодце. Дед Митяй играл что-то грустное, перебирая лады. Гости плясали, не замечая, что невесты нет.
Нива завелась с полоборота. Сергей включил печку на полную, посадил Ленку на пассажирское сиденье, укрыл своим тулупом.
— Не плачь, — сказал он.
— Я не плачу, — сказала Ленка. — Это снег в глаза.
Они выехали из Сычуг. Дорога была скользкой, метель начиналась снова. Но Сергей вёл уверенно, как человек, который привык выживать там, где другие ломаются.
Ленка смотрела в окно. Сычуги оставались позади — редкие огни, чёрные крыши, клуб, где всё ещё играла гармошка. И ей вдруг стало всё равно. На Зойку, на Кольку, на мать, на пересуды. Потому что она ехала в машине с мужиком, который не испугался. Который сказал «особенно такую».
В ЗАГС они приехали в полчетвёртого утра. Город спал, фонари горели тускло. Они не стали никуда ложиться — сидели в машине, пили остывший чай из термоса, курили в форточку.
— Слушай, — сказал Сергей. — А ведь утром яблоки на снегу были. Ты наступила на одно. Это к счастью. В деревне так говорят: кто наступит на свадебное яблоко — того брак крепким будет.
— Врёшь, — улыбнулась Ленка.
— Вру, — согласился он. — Но ты же всё равно поверила.
Она поверила.
А в Сычугах наутро нашли Зойку. Она сидела на крыльце клуба, в одном платье, без шапки, и повторяла: «Я дура, я дура, я дура». Колька уехал в неизвестном направлении на попутке. Баба Таня, проспавшись, первым делом позвонила дочери:
— Ленка, ты где?
— Мам, я замужем.
— Я знаю. А Зойку что делать?
— А ничего, мам. Пусть живёт. И помнит: предательство — это не когда тебя бьют. А когда целуют, а за спиной нож точат.
В трубке молчали. Потом баба Таня сказала:
— Яблоки, дочка. Яблоки на снегу выброси. Не к добру они.
Но Ленка не выбросила. Она взяла то самое — раздавленное, мёрзлое, с запахом августа — и спрятала в карман. И когда через девять месяцев родила двойню — мальчика и девочку, — положила то яблоко в колыбель.
На счастье.
Или назло всем Сычугам.
Кто ж разберёт?
А вы говорите — деревенские свадьбы скучные. Не видели вы сычуговской. Там до сих пор, говорят, в метель пахнет яблоками. И бабы там боевые. И мужики — как прорубь. Синие глаза — до дна.