Деревня Осиновка спала под тяжёлым августовским небом. Где-то за лесом ворочался гром, но дождь так и не решался пролиться — только воздух стал густым, как парное молоко, и липким, как чужая беда.
Анна Петровна вышла на крыльцо в четвертом часу утра. Руки сами нашарили в сенях грабли — черенок отполированный, тёплый, как живой. Шестьдесят два года, а всё туда же — на покос, будто ей не соседи, не сын родной помогают, а сама земля велит.
— Мам, ты куда? — из кухни выглянул Андрей, зевающий, в майке наизнанку. — Я же сказал, сегодня мужики приедут, всё скосят.
— Мужики, — усмехнулась Анна Петровна, не оборачиваясь. — Твои мужики до обеда продрыхнут, а потом у них водка найдётся. А трава лежать будет. Дождь-то какой обещают.
— Ну и пусть ляжет. Не царское дело.
Она остановилась. Повернулась медленно, как икона в киоте.
— Царское не царское, Андрюша, а земля — она кормила нас, когда город от тебя нос воротил. Ты в прошлом годе откуда хлеб брал? У меня. А я — у земли.
Андрей хотел что-то ответить, но махнул рукой и ушёл в дом. Занавеска дёрнулась — выглянула Светка, его молодая жена, злая со сна, с волосами, похожими на сено, которое ещё не скошено.
— С ума сошла, свекровь? — крикнула она в форточку. — Люди спят, а она гремит!
Анна Петровна ничего не ответила. Пошла к сараю, где уже неделю стоял наготове её старый триммер — сын привёз из города, «чтобы мать не убивалась косой». Но коса была лучше. Коса знала траву, как повитуха знает роженицу.
Поле за огородом называлось «Дальний клин». Три гектара, заросшие по пояс кипреем и мятликом. По краям — черёмуха, уже чёрная от ягод, и старый вяз, под которым хоронили собак и хорошие тайны.
Когда Анна Петровна была девчонкой, здесь пасли колхозных телят. Потом, в девяностые, землю поделили, и её отец, дед Егор, выходил сюда до заката, пока руки не начинали трястись от усталости. «Земля, — говорил он, — она как женщина. Её нельзя обманывать. Она всё помнит».
Анна Петровна помнила, как в пять лет впервые взяла в руки грабли. Как мать её, худая, вечно кашляющая женщина, говорила: «Не плачь, Анка. Наше дело — тянуть. Перетянем — переживём».
Она надела старые кирзовые сапоги, закатала рукава синей кофты и включила триммер. Мотор взревел, и в этом звуке было что-то отчаянное — как будто сама Осиновка кричала кому-то: «Я ещё жива!»
Трава летела во все стороны. Анна Петровна шла ровно, мерно, будто всю жизнь только и делала, что ходила по этому клину туда-обратно. Пот заливал глаза, но она не останавливалась.
— А-а-а, соседушка! — раздался вдруг голос с межи. — Слышу, слышу, как твой зверь ревёт!
Из-за черёмухи вышла Зинаида — ровесница, вдова, с вечно обиженным ртом и руками, сложенными на животе, как у покойницы. Они дружили когда-то — лет сорок назад. Теперь дружба выцвела, как ситец на верёвке.
— Зина, доброе утро, — кивнула Анна Петровна, не выключая триммер.
— Выключи! — перекричала Зинаида. — Не слышно ничего!
Триммер замолк. И сразу стало слышно, как где-то далеко лает собака, как ветер трогает листья черёмухи, как под ногами у Анны Петровны вздыхает скошенная трава.
— Слушай, — Зинаида подошла ближе, понизила голос. — Ты про Маньку-то слышала?
— Про какую Маньку?
— Да про Корешкову! С внуком твоим, с Димкой, она в городе, говорят, живёт теперь. Андрей твой деньги ей переводит.
У Анны Петровны похолодели руки. Триммер вдруг стал тяжёлым, как бревно.
— Ты что несёшь, Зина? Димка — ребёнок. Ему четырнадцать.
— А Маньке — двадцать пять. И она, говорят, не только с Димкой. Она со Светкой твоей, с невесткой, — подружки. Вместе на рынке торговали, пока Светка сюда не переехала.
— Зачем ты мне это говоришь?
— А чтоб знала, — Зинаида пожала плечами, и в этом жесте было столько лживой невинности, что Анна Петровна едва не замахнулась триммером. — Соседи должны помогать. Добром.
Она ушла так же внезапно, как появилась. А Анна Петровна осталась стоять посреди полускошенного поля, и в голове у неё всё перемешалось: трава, пот, запах черёмухи и какой-то липкий, противный страх.
Домой она вернулась через два часа. Андрей сидел на крыльце, курил — она терпеть не могла, когда он курил, а он назло курил каждое утро.
— Ну что, покосилка? — спросил он, не глядя.
— Андрей, — она села рядом, тяжело, с кряхтением. — Кто такая Манька Корешкова?
Сын побледнел. Прямо на глазах — был красный от загара и сна, стал серый, как прошлогодняя глина.
— Откуда ты...
— Не важно. Отвечай.
— Мам, не лезь. Это не твоё дело.
— Не моё? — её голос вдруг стал тихим и страшным. — Внук мой — не моё? Кровь моя — не моё? Ты, дурак, деньги ей переводишь? А Димка где?
— Димка в городе, в лагере. У него смена.
— Врёшь.
Андрей встал, бросил сигарету, растоптал сапогом.
— Да что ты ко мне пристала, мать? Весь день на нервах! Светка вон ушла к матери, потому что ты ей всю плешь проела своими покосами! У тебя мания, понимаешь? Ты не можешь сидеть на месте! Ты всех нас замучила!
Анна Петровна смотрела на него — на свои седые волосы, на свой нос, на свой подбородок, которые вдруг проступили на чужом, взрослом лице. И подумала: «Господи, я же его родила. Я же его из себя вытащила, когда сама была девчонкой. А теперь он на меня кричит. И не за себя кричит — за стыд свой».
— Где Димка? — повторила она.
— У Маньки, — выдохнул Андрей. — У неё. Но это не то, что ты думаешь. Он... он влюбился, мам. А она — стерва. Светка её подослала.
Тут заскрипела калитка. Вошла Светка — наглая, красивая, в белых шортах и розовой майке, с телефоном в руке. Увидела их — обоих, сидящих на крыльце, — и улыбнулась.
— О, семейный совет? Без меня?
— Света, — Анна Петровна встала. — Ты что задумала?
— Ничего, — та пожала плечами. — Просто жизнь. Ваш Димка — мальчик взрослый. А Маня — девушка свободная. Что тут такого? Ревнуешь? Так не твой же он мужик, свекровь. Внук — не муж.
— Уйди, — сказала Анна Петровна.
— Что?
— Уйди с моего двора, пока я не взяла тяпку.
Светка хмыкнула, но в глазах у неё мелькнул страх — самый настоящий, животный, какой бывает, когда понимаешь, что перешла черту. Она развернулась и ушла, громко хлопнув калиткой.
Андрей молчал. Анна Петровна посмотрела на небо — тучи сгущались, и первые капли упали ей на щёку. Как слёзы.
Дождь пошёл к обеду. Сначала редкий, крупный, а потом сплошной стеной, так что за окном ничего не стало видно, только серая вода и мокрые листья тополей.
Анна Петровна сидела на кухне, пила чай с мятой — единственным, что выросло в этом году хорошо. Телефон молчал. Внук не отвечал. Андрей ушёл в гараж и пил там — она слышала, как звякает бутылка о бутылку.
В половине третьего пришла Сонька, соседская девчонка, лет десяти, мокрая до нитки.
— Баба Ань, а баба Ань! — закричала она ещё с порога. — Там ваш Димка приехал! На автобусе! Весь мокрый и плачет!
Анна Петровна выскочила на улицу, забыв надеть плащ. Дождь хлестал по лицу, по голове, по плечам. Она побежала к остановке — полкилометра по грязи, по лужам, мимо покосившихся заборов и удивлённых соседей.
Димка сидел на лавке под козырьком автобусной остановки. Весь в каком-то чужом, не своём, слишком большом свитере. Лицо опухшее, глаза красные. Увидел бабушку и заплакал снова — по-детски, взахлёб, как в три года, когда упал с качелей.
— Бабуль, — прошептал он. — Бабуль, она... она сказала, что я ничтожество. Что я как отец. Что от меня никакого толку.
Анна Петровна обняла его — мокрого, дрожащего, большого, но такого маленького. И почувствовала, как сердце её, старое, больное, колотится где-то в горле.
— Она тебя не стоит, — сказала она твёрдо. — Ни одна такая Манька не стоит одного твоего волоса. Ты слышишь?
— Я ей письма писал, — всхлипнул Димка. — Она их Светке показывала. Светка ржала. Мама ржала, бабуль. Надо мной.
Анна Петровна закрыла глаза. Земля уходила из-под ног, но она держалась — держалась за внука, за этот мокрый свитер, за последнее, что у неё было настоящее.
«Господи, — подумала она. — За что? За что мы так друг с другом?»
Вечером, когда дождь кончился и выглянуло солнце — красное, злое, как не заживающая рана, — Анна Петровна собрала всех в своей горнице. Андрей пришёл пьяный, но тихий. Светка — с вызовом, но без телефона. Димка сидел на лавке у печки, сжимая кружку с тёплым молоком.
— Слушайте меня все, — сказала Анна Петровна. Голос её не дрожал. — Я родилась в этом доме. Мой отец умер на этом поле, когда я была в городе. Мой муж, царство небесное, построил этот сарай своими руками. Я не умею красиво говорить. Но я умею любить. И я устала.
Светка хотела что-то вставить, но Андрей положил руку ей на колено — сильно, до боли. Она замолчала.
— Ты, — Анна Петровна посмотрела на невестку. — Ты красивая. Я всегда это знала. И я радовалась, что сын такую нашёл. Но душу твою я не знала. Теперь знаю. Ты можешь жить в этом доме, можешь уехать. Но Димку ты больше не тронешь. Ни словом, ни делом. Поняла?
— Ах ты, старая... — начала Светка.
— Поняла?! — рявкнула Анна Петровна так, что зазвенели ложки в буфете.
Светка встала, выбежала во двор. Андрей пошёл за ней — но остановился у порога, обернулся. Посмотрел на мать долгим, странным взглядом.
— Прости, — сказал он. — За всё прости.
И вышел.
Анна Петровна осталась одна с внуком. Димка молчал. Только слышно было, как за стенкой плачет Светка, как Андрей что-то говорит ей, глухо, неразборчиво, как капает вода с крыши в старую лейку.
— Бабуль, — сказал Димка вдруг. — А покос доделать надо. Дождь же прошёл.
Анна Петровна посмотрела на него и улыбнулась — первый раз за этот долгий, страшный день.
— Завтра, — сказала она. — Вместе. Хорошо?
— Хорошо, — кивнул Димка.
И вышел на крыльцо, где уже загоралась первая звезда — чистая, холодная, как обещание.
Наутро Анна Петровна не проснулась.
Димка нашёл её на кровати — руки сложены на груди, лицо спокойное, будто она просто уснула и забыла сказать, что уходит. Рядом лежали грабли — те самые, старые, с отполированным черенком. А на столе — записка: «Похороните меня на Дальнем клину. Рядом с вязом. Там хорошо».
Андрей выл так, что собаки на деревне подвывали ему. Светка стояла в углу, бледная, без слов. Димка не плакал. Он смотрел на бабушкины руки — чёрные от земли, мозолистые, такие родные — и не мог поверить, что они больше никогда не обнимут его.
Похоронили на третий день. Вся Осиновка вышла — даже те, кто с ней ссорился. Даже Зинаида, которая молчала всю дорогу и только на обратном пути сказала кому-то: «Ну вот, а я её вчера Манькой дразнила. Глупая была. Царствие небесное».
А вечером Димка взял косу и пошёл на Дальний клин. Трава поднялась снова — за два дня дождей выстрелила выше колена. Он косил, как учила бабушка: не спеша, с поклоном, оставляя за собой ровный, пахнущий мёдом ряд.
И когда солнце село, и когда первые звёзды зажглись над вязом, он остановился, положил косу и сказал в темноту:
— Я доделал, бабуль. Ты не переживай.
И ему показалось, или ветер действительно прошептал в ответ:
— Молодец.