На следующих выходных я приехала к Лидии Сергеевне на дачу. Дуню, как сказала свекровь, еще тогда увезли «куда надо» и сделали «что надо». На даче мы просто пили чай и вспоминали собачку...
Муж позвонил мне вечером, когда я ехала домой.
– Мать рассказала, что вы устроили на даче прощальный вечер, – сказал он с интонацией, которую я хорошо знала.
Так он говорил, когда считал что-то чрезвычайно нелепым.
– Вера, это была собака.
– Это была Дуня, – ответила я.
– Дуня и есть собака.
– Дуня – это живое существо, которое любило тебя. И твою маму. Неужели тебя это совсем не трогает?
– Меня трогает, что мои жена и мать ведут себя как... Нет, Вера, это не нормально. Это цирк с конями.
Он произнес эти слова, и я вдруг разозлилась. Потому что «цирком» он называл все, что выходило за рамки его понимания. Мои слезы на фильмах, мою радость от подарков, мой страх за здоровье, мою привязанность к людям и животным.
У него была целая система определений для чужих чувств, и ни одно из этих определений не было добрым.
Я долго сидела в машине на парковке у дома. Потом поднялась в квартиру, разулась, прошла на кухню. Арсений сидел в зале и не вышел. Я заварила чай, выпила его стоя, глядя на холодильник, обвешанный старыми магнитами из поездок: Турция, Крым, Питер.
Каждый магнит выбирала я, стояла у лотков и крутила в руках, а он ждал в стороне и говорил:
– Бери любой, какая разница.
Какая разница, да. Вот и вся его формула. Для него всегда было «какая разница», какой ресторан, какие цветы поставить на балконе, какой фильм посмотреть вечером. Ему было все равно, и он не понимал, почему это ранит.
Почему «какая разница» бывает обиднее прямого отказа.
***
Позвонила Ася, подруга, единственная, которой я могла рассказать все без прикрас. Мы дружили с универа, Ася знала меня еще до Арсения, помнила другой, веселой и легкой. Хотя иногда смотрела на меня с выражением, которое я не хотела расшифровывать.
– Вер, ну ты что, – сказала она после моего рассказа. – Ну мужик такой. Не все же рыдают над собаками. Мой бывший вообще кота в подъезд выставил, когда у него аллергия началась. И ничего, живем. То есть не живем, мы развелись, но не из-за кота.
– Ася, дело не в собаке.
– А в чем?
Я не смогла объяснить. В чем? В том, что он не способен разделить ничью боль? В том, что он назвал мои слезы цирком? В том, что ему всегда было все равно? Или в том, что я завидую собаке, которая уже на радуге, просто потому что при ней он хотя бы искренне улыбался?
Все это звучало бы по отдельности мелко, несерьезно, недостаточно. А вот все вместе складывалось в такую тяжелую картину, что я не знала, с какого угла ее показать.
– Ты только не наделай глупостей, – сказала Ася. – Он не куролесит, деньги из тебя не тянет. По нынешним временам это практически принц.
– Принц, который не замечает, что принцесса плачет, – сказала я, и тут же пожалела, потому что прозвучало это не очень.
– Боже, Вера, – рассмеялась Ася, – ты только что проснулась, что ли? С добрым утром! Это нормально.
Не нормально. Мужчина в больнице, который держал жену за руку. Муж моей коллеги, который каждое утро варит жене кофе и ставит на тумбочку, пока она еще спит. Сосед, который каждый вечер гуляет с женой по двору, потому что ей тяжело ходить после операции, и он подстраивается под ее шаг. Вот это нормально…
Но доказывать это Асе я не стала, потому что у нее свой опыт, своя правда, и спорить о чужих мужьях бессмысленно.
После разговора с Асей я лежала на нашей с мужем кровати и слушала, как Арсений дышит рядом, ровно, спокойно, без перебоя. Он уснул сразу, как и всегда. А я смотрела в потолок и чувствовала, как между нами на этой широкой кровати становится все больше пустого пространства.
***
Лидия Сергеевна позвонила через неделю и позвала нас на воскресный обед.
– Я тортик испеку, – сказала она, – такой, как Арсюша любит. Приезжайте, а то я тут одна совсем загрустила.
Арсений ехать не хотел, сказал, что устал за неделю, что лучше бы дома побыть, но я настояла. Он поехал с тем выражением лица, с каким люди едут к стоматологу. Молча, с поджатыми губами, глядя в окно.
На столе стояла фотография в рамочке: Дуня-щенок, ушастый, с высунутым языком и веселыми глазами. Лидия Сергеевна достала ее из альбома и поставила у вазы с астрами.
Арсений увидел фотографию, когда мы сели за стол. Посмотрел, чуть сощурился и ничего не сказал. Лидия Сергеевна принесла торт, разлила чай в чашки с васильками, которые я помнила с первого визита в этот дом, и было почти хорошо.
Тихо, по-семейному, и я подумала, что, может быть, я преувеличиваю, что Ася права, все это нормально, нечего строить иллюзии.
И вдруг Лидия Сергеевна заплакала. Арсений отложил вилку. Медленно, аккуратно, параллельно краю тарелки.
– Мам, – сказал он тем тоном, каким разговаривают с подчиненными, допустившими ошибку в отчете. – Мам, ну хватит уже. Это была собака. Заведем тебе другую, если хочешь. Щенка. Будет веселее.
Лидия Сергеевна поставила чашку на блюдце, и чашка звякнула громче, чем нужно. Она вдруг успокоилась, вытерла слезы и начала собирать со стола, хотя никто еще не доел.
Я смотрела, как она собирает тарелки, аккуратно, привычными движениями, видела, как подрагивают ее губы, как она старается не смотреть на фотографию Дуни у вазы. Арсений же спокойно допил чай, откинулся на стуле и достал телефон, словно ничего не произошло.
Словно его мать не стоит сейчас у раковины с мокрыми от слез щеками, потому что он только что предложил ей заменить Дуню, как перегоревшую лампочку.
И вот тут я поняла. Не головой, нет, головой я давно все понимала. Я поняла сердцем. Поняла, что этот человек, мой муж, смотрит на чужую боль и видит в ней неудобство, помеху и каприз. И неважно, чья это боль: моя, его матери или Дунина.
Для него все это преувеличение и «цирк с конями». И он искренне не понимает, почему мы не можем просто перестать горевать и жить дальше.
***
Я медленно встала и сняла с запястья широкий серебряный браслет, который подарила мне Лидия Сергеевна на годовщину, я не снимала его с тех пор. Он был теплый от моей кожи, я положила его на стол рядом с фотографией Дуни, и серебро тихо звякнуло о дерево.
Арсений перестал жевать.
– Вер, ты чего? – спросил он, и в голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на растерянность.
– Сеня, если Дуня для тебя просто собака, а мои слезы цирк, то я для тебя не жена, а просто женщина. Та, что готовит, стирает, ездит к твоей маме. И при этом не должна ничего чувствовать, потому что чувства для тебя каприз и манипуляция. Просто слов нет...
Лидия Сергеевна вернулась из кухни и остановилась с полотенцем в руках.
– Я больше так не хочу, – продолжила я. – Не хочу завидовать собаке, потому что ей ты улыбался. Не хочу ездить к врачу одна и слышать «я же говорил». Не хочу объяснять взрослому мужчине, почему его мать имеет право плакать.
– Вера, – он встал. – Ты это серьезно? При маме? Сейчас?
– Именно при маме. Потому что она единственный человек, перед которым тебе должно быть стыдно. Я ухожу, Сеня. И подаю на развод.
Лидия Сергеевна тихо села на свой стул и положила полотенце на колени. Не сказала ни слова. Только посмотрела на сына и покачала головой.
Арсений медленно опустился обратно на стул и произнес:
– Ты с ума сошла. Из-за собаки развод.
– Нет, не из-за собаки, – ответила я.
Я взяла куртку, обулась и вышла. На площадке пахло чужой едой, лифт гудел где-то внизу. Я стояла и ждала, а на сердце у меня было странное ощущение легкости и ясности.
***
Вскоре ударили первые заморозки, потом выпал снег, ранний, мокрый, который тут же превратился в грязную кашу на тротуарах. Развод оформили без скандалов, потому что делить нам особо было нечего, а Арсений не стал ни удерживать меня, ни уговаривать.
Он вообще, кажется, до конца не поверил, что это происходит по-настоящему. На суде он смотрел мимо меня с выражением человека, который попал не на тот автобус и ждет возможности сойти и пересесть на нужный.
Когда судья зачитывала решение, он сидел, положив руки на колени, и тер большим пальцем безымянный, то место, где было кольцо, которое он снял накануне и положил в карман, как мелочь.
Ася первое время повторяла:
– Ну ты даешь. Нормальный мужик, непьющий, руки не распускает. Из-за чего? Из-за собаки? Из-за того, что не поехал к врачу?
А потом перестала. Не потому что согласилась, а потому что увидела, что я не жалею, и поняла, что спорить бессмысленно.
Арсений не звонил мне ни разу. Лидия Сергеевна рассказывала, что он живет так же, работает, приходит домой, ужинает, никого не завел и новую собаку маме больше не предлагал.
Лидия Сергеевна звонила мне каждое воскресенье, как раньше, только теперь без повода, просто поговорить. Один раз позвала на дачу. Я приехала, мы пили чай на веранде и просто разговаривали.
– Верочка, – сказала Лидия Сергеевна, немного помолчав. – Я на тебя не сержусь. Ты же знаешь.
Я знала.
Браслет, который я оставила на столе, Лидия Сергеевна прислала мне по почте. В маленькой коробочке, обернутой газетой, без записки. Я надела его и подумала, что это, наверное, единственная вещь из той жизни, которую я ношу без горечи.
***
Анализы мои, кстати, при повторном обследовании оказались в норме.
Живу я сейчас одна, тихо. Иногда думаю, может, он и прав. Может, я сделала из мухи слона. Ведь он не куролесил, деньги приносил, в долги не лез. По любым внешним меркам приличный муж, каких поискать.
А потом вспоминаю, как Лидия Сергеевна посмотрела на него, когда он одернул ее за слезы, и понимаю, что нет. Он неправ, а я права.
И все же.. Стоило ли уходить от человека, который просто устроен иначе, не умеет сочувствовать, не понимает чужих слез, живет в мире, где через горе нужно перешагнуть и идти дальше?