– Вер, ну хватит уже, – сказал он, не отрываясь от телефона. – Что ты разводишь панику на ровном месте?
Я стояла в коридоре с курткой в руках, смотрела на него, сидящего на диване в носках и старой футболке, и думала, что, наверное, так выглядит привычка. Не любовь, не забота, даже не равнодушие в чистом виде, а именно привычка. Когда человек находится рядом настолько давно, что перестал быть отдельным существом.
Результаты анализов пришли накануне вечером. Я открыла приложение, пробежала глазами строчки, и мне поплохело. Показатели, которые должны были оставаться в пределах нормы, выбились за границу. Я, конечно, тут же полезла в интернет, а там, как водится, все одно, что ни чих, то болячка с клешнями.
А у меня этих «чихов» было много…
Спала я плохо, ворочалась, несколько раз вставала попить воды и долго стояла у окна, глядя на фонарь во дворе, который мигал желтым через равные промежутки. Почему-то от этого мигания мне становилось еще тревожнее.
Утром я попросила Арсения поехать со мной к врачу.
– Ты же понимаешь, что там наверняка ерунда, – сказал он ровным тоном. – У тебя каждую осень что-нибудь находят.
Это было неправдой. Я не мнительная и не из тех, кто бегает по врачам от скуки. За все наши совместные годы я обращалась к врачам считаные разы, каждый раз по делу.
Но объяснять это человеку, который убежден, что любая тревога есть каприз, бессмысленно.
Я попробовала иначе.
– Мне просто будет спокойнее, если ты рядом посидишь. Не обязательно заходить в кабинет. Просто побудь рядом.
Он поднял глаза, и в них было знакомое выражение – легкая досада, как будто я попросила его вынести мусор в неурочное время. Я видела это выражение столько раз, что уже сбилась со счета. В частности, оно появлялось, когда я вызывала его на серьезный разговор, когда звала в гости к моим родителям.
Или когда предлагала куда-нибудь съездить вместе на выходных. Каждый раз, когда от него требовалось что-то выходящее за рамки привычного, на лице у него появлялась эта гримаса, будто я просила невозможного.
– Вер, у меня с утра созвон. Я не могу все бросить из-за твоих анализов. Сходи сама, позвони потом, расскажешь.
И вернулся к экрану телефона.
***
Я поехала одна. Сидела в очереди на жестком больничном стуле, листала ленту в телефоне и старалась не накручивать себя. Рядом женщина примерно моего возраста нервно перелистывала журнал, а возле нее сидел мужчина, видимо, муж, и держал ее за руку.
Не говорил ничего, не утешал, не обещал, что все будет хорошо, а просто был рядом.
Я отвернулась к окну.
Врач приняла меня быстро, посмотрела результаты, назначила дополнительное обследование и сказала, что пока ничего критичного, но нужно наблюдать. Я вышла из кабинета с направлением в руке, села на ту же скамейку в коридоре и набрала Арсения.
Он снял трубку после четвертого гудка.
– Ну? – спросил коротко.
– Все нормально пока. Наблюдаем.
– Ну вот видишь. Я же говорил.
Ни «как ты», ни «не переживай», ни даже формального «рад, что обошлось». Просто «я же говорил», как будто главным во всей этой истории была его правота, а не то, что мне было страшно. Я смотрела на больничный коридор, по которому шли люди, на какую-то бабушку в стеганой куртке, на медсестру с папками.
И все они казались мне живее, ближе, теплее, чем голос моего мужа в трубке. Я хотела просто попрощаться и повесить трубку, но вместо этого сказала:
– Мне было страшно, Сеня. А ты даже не спросил, как я себя чувствую.
Он помолчал, а потом спросил привычным раздраженным тоном:
– Ты опять начинаешь?
– Нет, – ответила я. – Просто констатирую факт.
И положила трубку.
Мне было немного не по себе, все-таки впервые я не стала сглаживать. Не сказала «ладно, забудь», не перевела в шутку, не начала утешать его за то, что он рассердился. А сказала то, что я думаю.
Еще какое-то время я сидела в больничном коридоре, где пахло чем-то неприятным и было неуютно, а потом встала и пошла к выходу.
***
Вечером мы ужинали молча. Арсений ел, смотрел что-то в планшете, потом он вымыл свою тарелку и ушел в гостиную. Я осталась сидеть на кухне. За стеклом темнело, на подоконнике стояло наше свадебное фото в рамке, выцветшее от солнца так, что лица чуть расплылись, словно мы уже начали исчезать друг для друга.
В этот-то момент мне и позвонила Лидия Сергеевна, свекровь.
– Верочка, – сказала она своим тихим, чуть хрипловатым голосом. – Дуняша совсем плохая стала. Не ест второй день, лежит у батареи и даже голову не поднимает. Я вот думаю, может, ветеринара на дом вызвать?
И она заплакала в трубку, тихо, сдержанно, словно извиняясь за слезы.
***
Дуня появилась в жизни Арсения задолго до меня. Когда мы только начали встречаться, он привел меня к родителям на ужин, а встречать меня вышла красивая крупная собака «дворянской» породы. Она подошла, обнюхала мои колени, ласково ткнулась мокрым носом мне в ладонь и замахала хвостом.
Арсений улыбнулся и сказал:
– Значит, одобрила. Это хорошо.
Тогда я не придала этому значения, подумала, что он просто шутит. А потом стала кое-что замечать. Он часто подолгу гулял с Дуней, покупал ей дорогие корма, витамины, игрушки, вообще все, что нужно собакам.
Когда Дуня порезала лапу на прогулке, он повез ее к ветеринару через весь город. А потом менял ей повязки так осторожно и нежно, что я стояла и думала, вот бы он хоть раз так ко мне прикоснулся…
Но ко мне Арсений прикасался иначе. Не грубо, конечно, но и без нежности, примерно так поправляют подушку или передвигают стул. Когда я болела, он мог принести чай, молча, без единого слова, поставить кружку на тумбочку и уйти.
Когда я плакала, а я плачу редко, он всегда уходил в другую комнату, потому что, как он однажды объяснил, «слезы – это манипуляция, и я не собираюсь на нее вестись».
Он произнес это так буднично, так уверенно, что я на секунду засомневалась, а вдруг это правда? Может, я и правда манипулирую, сама того не осознавая?
Мне потребовалось время, чтобы понять, что никаких манипуляций с моей стороны нет.
С Дуней все было иначе. Дуне он позволял класть голову ему на колени, разрешал ей скулить, гладил ее по загривку длинными, медленными движениями. И я однажды поймала себя на мысли, что завидую собаке.
Смешно, конечно, но тогда мне было не до смеха.
***
Лидия Сергеевна позвонила мне через три дня. Я была на работе, увидела ее имя на экране и вышла в коридор.
– Верочка, Дунечка… Она… – свекровь всхлипнула. – Тихонечко так, во сне.
Голос у нее дрожал, и я слышала, как она старается не расплакаться, и у меня самой защипало в носу, потому что я знала эту собаку столько лет, сколько знала эту семью. Дуня встречала меня у двери каждый раз, когда я приезжала к свекрови.
В последнее время она уже плохо видела, морда у нее поседела до белизны, но она все равно упорно выходила меня встречать. Это действительно была замечательная собака…
– Лидия Сергеевна, я приеду, – сказала я.
– Спасибо, Верочка. Арсюша тоже знает. Я ему звонила.
Я набрала мужа. Он снял сразу.
– Да, мать звонила, – сказал он, – жаль, конечно. Но это всего лишь собака, Вер. Да и старая она уже была. Чего ты хочешь-то?
Я промолчала. За офисной стеной кто-то смеялся, где-то звонил телефон, скрипел стул по полу, и весь этот обычный рабочий шум казался мне невыносимо громким рядом с тихой фразой «это всего лишь собака».
Это была не просто собака. Это было единственное существо, рядом с которым он становился другим человеком. И теперь этого существа больше не было.
И я вдруг подумала, это значит, что того, другого человека, тоже больше нет…
– Я поеду к твоей маме после работы, – сказала я наконец.
– Зачем? Что ты там будешь делать? Плакать вместе? Ну поезжай, если хочется.
Он произнес это так, будто я собиралась на маникюр, с легким недоумением и полным безразличием.
Я поехала. Лидия Сергеевна открыла дверь, глаза у нее были красные, а кончик носа порозовел, как бывает у людей, которые долго плачут. На крючке в прихожей висел поводок. А вот Дуниных мисок у стены уже не было, и от этого мне почему-то было больнее, чем от всего остального.
***
Мы прошли на кухню. Лидия Сергеевна достала варенье из вишни, которое она варила каждое лето, его Дуня обожала вылизывать из банки, когда та пустела.
Свекровь рассказывала про ее последние дни, как Дуня перестала подниматься на лапы, как лежала у батареи и тяжело дышала.
Как однажды ночью она жалобно заскулила, а потом затихла. А утром не проснулась.
– А Сеня что? – осторожно спросила я.
– Звонил вчера. Сказал, что жалко, но что ж теперь. Спросил, нужно ли помочь с... Ну, ты понимаешь. Я сказала, что не надо уже, нужная служба помогла.
Она замолчала и стала поправлять салфетку под вазой, хотя складок там не было. Я поняла, что она ждала от сына другого...
Того же, видимо, чего и я ждала от него всегда. Однако вскоре он удивил нас обеих. Удивил настолько, что я приняла сложное решение...ПРОДОЛЖЕНИЕ (бесплатное)