Не сучок её испортил. И не масло. И не ясень. Я сам чуть не добил хорошую вещь, потому что всё лез улучшать то, что давно пора было оставить в покое.
Да и в целом — есть такая болезнь у нас, у людей, которые привыкли всё делать своими руками. Называется она «синдром пятой ноги у табуретки». Суть простая: ты делаешь вещь, смотришь на неё, и тебе кажется, что вот здесь чуть-чуть не так, а вот тут можно было бы и получше. И ты берёшь и переделываешь. Потом ещё раз. Потом ещё...
И вот про эту самую болезнь и про то, как один художник-авангардист с квадратом меня, грешного, от неё избавил, я сегодня и расскажу.
Столешница, которая меня победила
Жена как-то попросила: «Сделай новую, из массива, тёплую, чтобы руки не мёрзли». Я взялся с удовольствием. Выбрал доску — ясень. Сухой, выдержанный. Красивый! С волной, с текстурой, которая переливается, когда свет падает под разным углом.
Начал строгать.
И тут — бац. Сучок. Не просто сучок, а чёртов глаз, который выпадал, когда я проходил рубанком. Я залил его эпоксидкой. Зашлифовал. Смотрю — видно. Как заплатка. Не живёт.
Снял сантиметр. Перестрогал. Сучок ушёл. Но доска стала тоньше. И рисунок — уже не тот. Там, где была красивая волна, — теперь гладкое поле, как на стадионе.
Я плюнул. Купил новую доску.
Дорогую. Толстую. Пятьдесят миллиметров. Думал: «Вот теперь точно сделаю».
Начал заново. Вывел плоскость. Прошёлся фуганком. Прошёлся циклей. Поверхность — зеркало! Я провёл ладонью — ни зацепочки. Жена заглянула, погладила, сказала: «Красота».
А я смотрю и вижу: она мёртвая. Гладкая, ровная... как пластик. Древесина — а ощущение, что ламинат. Нет жизни. Короче, друзья, я начал сходить с ума!
Взял шлифмашинку, прошёлся крупной шкуркой, чтобы фактуру открыть. Стало лучше. Но не то. Начал добавлять масло. Открыл поры. Дерево задышало. Но я смотрю — и снова что-то не так. Цвет не тот. Слишком жёлтый. Слишком бледный. Не уральский ясень, а какой-то... мебельный, что ли.
Снял масло. Перешлифовал. Взял другой состав. На пробу — на обрезке. Получилось темнее, глубже, с красниной. Жена сказала: «Ой, как дорого смотрится!» Я обрадовался. Начал наносить на всю столешницу. И на середине понял — перебор. Слишком темно. Стало похоже на орех, а это не орех.
Три раза я переделывал эту чёртову столешницу
Строгал, шлифовал, красил, смывал, снова строгал. Доска таяла на глазах. Сорок пять миллиметров превратились в тридцать. Потом в двадцать пять.
И тут я остановился — просто сил уже не осталось дальше её мучить.
Поставил эту недоделанную, переделанную, пятую по счёту версию в угол мастерской и ушёл курить на улицу. И думать.
Как я воевал с сучком и почти победил
Потом я поехал в Москву по делам. Это было уже через пару месяцев. Столешница так и стояла в углу, прикрытая тряпкой. Жена не пилила, но я знал, что она ждёт. Не столешницу — меня. Чтобы я успокоился и либо доделал, либо выкинул и купил готовую, как все нормальные люди.
И вот я в Москве. День освободился. Дела сделал, а обратный поезд только вечером. И я подумал: «А пойду-ка я в Третьяковку». Давно не был. Лет двадцать, наверное.
Я вообще, если честно, по музеям не ходок. Не потому что неинтересно, а потому что времени нет. Всё в мастерской, всё по хозяйству. Но тут — рукой подать, и время есть. Зашёл.
Прошёлся по залам. Иконы посмотрел — хорошо, душевно. Передвижников — тоже, узнаваемо, наши люди, наши лица. А потом дошёл до зала, где висит этот самый... «Чёрный квадрат».
Малевич, которого я не понимал тридцать лет
Я стоял, смотрел и думал. Вспоминал, что читал когда-то про эту картину. Что это «нуль форм», что это «чёрный квадрат на белом фоне» — это прорыв к беспредметности, к чистой энергии, к чему-то такому... Я тогда в институте это проходил, но пропустил мимо ушей. Мне тогда важнее было, как сопромат сдать.
А ведь что такое «Чёрный квадрат»? Если убрать все разговоры про космос и беспредметность, то со стороны это вообще выглядит почти издевательски просто: тёмная фигура на светлом фоне — а смысла в ней на полкниги.
И — как вам это понравится? — это ПРЯМОУГОЛЬНИК, а вообще не квадрат.
Я специально потом лез в интернет, и оказалось, что там ни одна сторона не равна другой, углы не прямые, а чёрный цвет — это смесь разных красок. То есть даже там, где весь мир видит символ, при желании можно прицепиться к кривизне, неровности и лишним миллиметрам. И вот тут меня как будто щёлкнуло.
Никто не требует, чтобы он был идеальным! Никому нет дела до того, что у него там миллиметры съехали. Потому что важно оказалось не то, насколько там всё выверено по линейке, а работает ли вещь целиком. Цепляет она или нет. Живёт или нет.
Та самая минута в Третьяковке
Я стоял, смотрел и вдруг... вспомнил свою столешницу, которая стоит в углу мастерской. Которая потеряла два сантиметра толщины и ещё немного — моего терпения. Которая — если честно — была красивой после второго раза.
А я её убил. Третьим и четвёртым разом.
Столешница, которую я наконец-то допилил
Я вернулся домой. Зашёл в мастерскую. Снял тряпку со столешницы. Посмотрел на неё.
Она была... красивая. Не идеальная. В одном углу — чуть темнее, в другом — чуть светлее. Там, где был сучок, осталась заплатка из эпоксидки, но она уже не выглядела чужеродной, не мешала. Она просто напоминала, сколько раз я сам себе всё усложнил.
Вот так и получилось: столешницу я мучил до тех пор, пока не понял — не всё надо доводить до стерильности.
А у вас бывало, что вещь уже нормальная, а вы всё равно не можете от неё отстать?
Подписывайтесь на канал и читайте другие статьи