10
Травма и раздумья о воде
Очнулся Митрофан Аникеич в полумраке, попробовал пошевелить руками – тщетно. Связаны. С трудом приподнялся, сел, ничего не понимая, прислонясь к столбу. Лошади мерно жевали сено, кряхтя и отфыркиваясь. Сквозь затянутое многолетней паутиной окошко тускло пробивался несмелый утренний свет. Голова трещала, вязы свело. Левый бок ныл, нутро горело. На усах присохла кровяная юшка.
Скрипнула дверь, дневной свет вместе с морозным паром ворвался в конюшню. Вошли веселые Гришка и Александр, у обоих за плечами немецкие карабины. Аникеич, едва их различив, все сразу сообразил. Хрипло спросил у Гришки:
- Как оно… Обошлось?.. Все хуторские целые, што ль…
- Ты прости нас, дед Митря! – Гришка, дыша свежим перегаром, с раскрасневшимся лицом уже торопливо развязывал вожжи, - они ить… Итальянцы эти… Хулиганить начали! Отогрелися и ну давай баб себе искать. Дуньку в хату затащили, чуть не снасильничали, падлы! Ну и… Вот, пришлось нам тебя… Заарестовать малость. Не дал бы ты нам дело… сделать. Ничего, все целехоньки!.. Немца только твоего…, ну, офицерика… Прикончить пришлось.
- Та он…- Аникеич разминал затекшие руки, - и так… Едва живой да теплый… Был… А солдатики евойные, все, слышь, итальянские… Ругался на них все…
- Ага! Едва живой! Я ему ствол под ребро, а он свой пистолет доставать из кобура! Сволочь!
- Вроде выстрелов и не слыхать было…
- Да на энтих - то карабинах смазка на морозе застыла! А мы и не туды!.. Раздобыли оружие, а оно не стреляет! – от души расхохотался Гришка, - так его вон, лейте… ну, Саня, удавил ремнем карабина.
- Рядовые, те сразу лапки подняли, едва мы в хату ввалились, - смущенно добавил Александр, - видать осточертело воевать - то…
- Та то итальяны… Вояки известные. Куды дели пленных - то? Сколи их… душ?
- А в сарай заперли! Тринадцать…
- Часового приставил, герой?
- А то! Двоих.
- В сани заглянули?
- Еще бы! Немного тушенки да хлеб мерзлый… У одного в ранце с десяток колечек золотых, ложки серебряные да часы. Вояки хреновы!..
- Надо нам теперя и скумекать малость, - Аникеич, прищурясь, оглядел хлопцев, - куды ж их теперя, немаков - то… То ись, итальяшек, девать дале. Самим толком жрать нечего, а тут… Тринадцать ртов. Отпускать нельзя… Наведут ить карателей!
- Да в расход их, что тут думать - то! – Гришка, раскрасневшись, сорвался в крик, - враги они, не звали мы их сюда! Кончим, да в овраг до весны. Под снег. А там прикопаем.
- А ежели их искать станут? Полицаи… Али фрицы с собаками? Беда великая будет!
Аникеич как - то сразу сник, задумался. Итальянцев, может, искать никто и не станет. А вот офицера… Осенью прошел слух, что близ одного хуторка пропали двое германских офицеров, а через неделю всплыли они в речной затоке. Так тот хуторок дочиста сожгли каратели! Никого не пожалели.
Вот чего теперь опасался старик.
Со стороны станицы, медленно нарастая, стал быстро приближаться рев мотора. Все, умолкнув, в недоумении повернули туда головы.
Вдруг из - за заиндевелых кустов прибрежной лозы, догоняя собственный грохот, вылетел грязно - белым силуэтом танк и, в тучах снежной пыли стал быстро приближаться, чадя синеватым дымом и ныряя в ложбины.
- А ну! Рассредоточиться! Кому говорю!! – успел крикнуть лейтенант, - занять позиции!..
- Та он вроде ж свой… - вырвалось у кого - то.
- В укрытие! Видали уже мы таких… Своих!!
«Тридцатьчетверка», с ходу развернувшись, остановилась, не глуша мотор. Мехводовский люк был откинут. На побитой выемками башне красной охрой четко горела небольшая пятиконечная звезда.
Запертые в сарае, метрах в ста, вдруг дружно заголосили и застучали в стены пленные итальянцы.
С минуту к танку никто не подходил. Наконец, Гришка не выдержал. Он, уже без карабина, поднявши правую руку, а в левой зачем -то сжимая сдернутую шапку, осторожно высунулся из - за угла хаты, и, виновато улыбаясь, мелкими шагами, бочком пошел к машине. Несколько пар глаз тревожно и неотступно следили за каждым его шагом.
Медленно подходя к рычащему танку, Гришка все силился разглядеть в темном провале люка хоть что - нибудь, но ничего не видел. Наконец, уже положа ладонь на холодную щербатую дрожащую броню и чуть наклонившись, он отшатнулся и похолодел: два немигающих белых зрачка безразлично и пронзительно глядели на него в упор из могильного мрака танкового нутра.
Гришка от неожиданности вздрогнул от этого взгляда и замер, не отводя глаз.
- Фрицы в селе… Есть? – раздался сквозь мерный рев дизеля низкий простуженный голос. Гришка, уже немного осмелев, опять наклонился над провалом люка:
- Фрицы… Та есть. Только они …Пленные!! Итальянцы!
Закопченное и исхудавшее лицо танкиста уже показалось из машины, он неловко выбрался из люка и тут же устало опустился в снег, зачерпнул его ладонью и стал жадно глотать, затравленно озираясь по сторонам. Утолив жажду, он молча поднял глаза на уже подходивших с разных концов хуторян.
Он был страшно измучен и весь вид его говорил о том, что он несколько дней не выходил из танка. Он был ранен и правая штанина его промасленного комбинезона была повыше колена обхвачена обрывком какого - то ремешка и обильно пропитана засохшей кровью. Почерневшие загрубелые ладони его мелко тряслись.
Аникеич молча, не сводя с него глаз, опустился в снег напротив.
- Ку - рить… Дайте. Есть у кого? – вдруг закашлявшись, поднял он белесые зрачки.
Выпустив после глубокой затяжки табачный дым, внимательно взглянув на трофейную сигарету, вздохнул глубоко. Стянул с головы потертый танкошлем. Русые вихрастые волосы тут же упали на его мокрый, в испарине, лоб. Мотор неожиданно фыркнул и заглох. Установилась гулкая тишина.
- Три бригады!! – вдруг вскрикнул низким охрипшим голосом танкист, - т – р – р - ри! Бригады!! Коту под хвост! Угробили, кур – р – р -вы!..
Он обвел мутными глазами собравшихся и внимательно рассматривающих его и танк хуторян. Сплюнул с остервенением, свесил стриженую голову:
- Там они.., мои хлопцы! Немчура с казаками… Вытаскивали из машин! Кололи!.. И жгли, жгли – и - и живьем раненых! Хо – хо - тали, с – с - суки!! Три бригады – коту под хвост!.. В Тацинке по улицам догорают!..- он снова надолго замолчал, раскачиваясь и устало прикрыв глаза. Поднялся, сказал уже спокойнее:
- Где ваши… Пленные фашисты? Где они?!
Кто - то кивнул в сторону недалекого сарая:
- Вон они. Там, мол…
Мотор снова взревел, башня плавно пошла вбок, ствол орудия опустился. Лейтенант сообразил первым и, повернувшись к сараю, замахал руками и во все легкие закричал часовому:
- Ива – а - ан!!! Ухо – ди – и - и! Иван, уходи - и!
Когда горящие обломки досок попадали на грязный снег и гулкое в морозном утреннем воздухе эхо пушечного выстрела уже уходило с диким хохотом по заснеженным низам вдоль реки, дизель снова набрал обороты и танк, качнувшись, медленно пошел вперед. Хуторяне, едва придя в себя после грохота орудия, поднимались, отряхиваясь от снега и, раскрыв рты, с ужасом наблюдали, как он стал неуклюже утюжить останки сарая, в клубах синеватого выхлопа, зловеще сверкая лязгающими гусеницами, заглушая ревом мотора дикие вопли все еще живых итальянцев.
Потом он отвел машину под заборы, между огромных заиндевевших акаций, чтобы с воздуха было ее не видно, заглушил дизель и неловко, превозмогая боль в раненой ноге, спрыгнул на снег.
- Вот и похоронил ты, танкист… Страдальцев. Упокой, Господи, их неприкаянные души, - первым нарушил мертвую тишину Аникеич.
- Хорош псалмы петь… Враг это! Капитан Зинченко, - снова тяжело опустившись в снег, буркнул он и, злобно сверкая глазами, кивнул рослому Гришке:
- Почему не на фронте?!
- Так… мы…
- Ладно! Разберемся позже… В машине, на боеукладке, - он посуровел и повысил голос, - лежат мои… Товарищи. Пять… Человек. Мертвые они лежат. Я не бросил их! Кого сумел – забрал.
Уронив на грудь белую голову, замолчал. Потом поднял сухие, неподвижные, неживые глаза:
- Надо их… Предать земле. Прошу… помочь.
Еще с позапрошлого лета стоял нетронутым на околице за колхозной конюшней покосившийся и порядком испревший стог соломы. Хотели его по осени поджечь, чтоб мышву не разводить, да не дал Аникеич:
- Время - то ноне ой, какое нехорошее! Может, еще и растопить буде нечем… Курай скоро весь под снега уйдет, заготавлять его особо некому.
Место сухое, возвышенное. И земля под стогом не промерзла на сажень, как вокруг. От посторонних глаз, если что, надежно прикроет конюшня. Солому дружно перекидали вилами в сторонку.
Там и вырыли всем миром погибшим танкистам братскую могилу. Их обгоревшие, изуродованные тела бережно сложили на брезент. Установилась тишина, только какая - то из баб где - то позади тихонько и уныло голосила.
Зинченко, пошатываясь, сдернул с головы танкошлем и обвел людей мутными глазами:
- Товарищи! Товарищи и люди… вы, наши. Советские! Мы – идем! Идет Кр – р - расная Армия, товарищи! Вот, только вчера нашей бригадой растоптан, перемешан с землей… Проклятый фашистский аэродром в Тацинке, товарищи! И в Скосарево, уничтожено сотни три… Предателей. И аэродром. Чтоб не летали эти с - суки больше на Сталинград! Не убивали своими бомбами детишек наших малых… И вся фрицевская сволочь… какая только попалась на пути сто тридцатой бригады, - он протянул руку в сторону своей машины,- намотана вот на эти гусеницы моих машин, дорогие товарищи! И теперь, товарищи, чтоб вы знали, идет великое наступление, оно началось в декабре - месяце от обгоревших стен Сталинграда, города великого вождя народов - товарища Сталина, и оно… закончится на развалинах… Трижды проклятого всем нашим народом Бер – ли - на!
Он умолк, переводя дух. Протер замызганным рукавом влажные глаза, повернулся к лежащим на брезенте телам погибших:
- И сегодня мы тут… Вот тут…
Он вдруг наклонился, встал на колени перед покойными товарищами и коснулся рукой крайнего, молоденького солдатика с белым, как снег, лицом, - хороним мы тут героев! Они вчера в бою… Приняли лютую смерть. За нашу победу, товарищи!! За нашу поруганную Родину, за народ! За вас. Спите же спокойно, дорогие братья мои, спи ты, Петя… И ты, Анисим… Не видать тебе больше родного твоего Алтая… Деток своих… Не вида – а - ать… И ты спи спокойно, Николай Андреич! Не дошел ты, дорогой… до города Житомира, к девчатам своим, – он, тихо всхлипнув, понизил голос и склонил голову, - а мы… Мы! Отомстим извергу! Пойдем вперед! И мы так пойдем, что мало ему не покажется!..
Быстро вырос над могилой сухой желтый глиняный холмик, люди молча стали расходиться. Ослабевшего капитана под руки бережно повели в хату к Аникеичу. А тот, последним уходя, оглянувшись, перекрестил могилу:
- Прими, Господи, убиенных рабов своих, воинов и братьев наших и упокой их душечки… Дай им вечный покой. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа… Во веки веков… Аминь!
- Что ты, дед Митря, все свои псалмы читаешь…, - его догнал невесть откуда взявшийся Костик, - красноармейцы они… Комсомольцы…
- Ну, у вас свои псалмы, а у меня свои, хлопчик. Только ить, перед Господом все равны: и комсомол. И партейные и беспартейные. И русские люди. И нерусские… И немцы. Все! Все к нему попадут и каждому перед ним ответ держать…
- Так я ж пионер, дедушка…- простужено протянул Костик, беря старика за ладонь.
- Ну, вот и славно, Константин! Вас, пионеров, ить чему учат? Правде. Честности. Смелости. Любить свою Родину. Хорошим, богоугодным делам учат!.. И Боженька, ить, тому же самому людей и наставляет…
- Деда, а школу скоро откроют? – Костик приостановился.
- Так ить… Весною, в крайнем случае – по осени, обязательно откроют, паренек! Теперича – уж точно откроют. Нашу колхозную школу. Точно!
11
Организация боевых запасов и наблюдения
Морщинистая желтая стариковская ладонь, незаметно скользнув в боковой карман полувоенного френча, достала из него старинные серебряные часы «Павел Буре» с двумя крышечками и на такой же серебряной цепочке, неспешно поднесла их сперва к уху, затем к лицу. С тихим щелчком крышечки открылись.
Верховный быстро взглянул на циферблат и негромким глуховатым голосом с едва заметным кавказским акцентом сказал, обращаясь к присутствующим:
- А вот сейчас придет товарищ Голованов – у него и спросим, как тут быть. Хоть он и не конструктор самолетов, но хороший, профессиональный летчик. К тому же, по нему я всегда свои часы сверяю!
Сидевшие за широким, черного дуба столом Ворошилов, Наркоминдел Молотов и генерал Генштаба Антонов понимающе переглянулись.
Вошел Поскребышев:
- К Вам Маршал Голованов, товарищ Сталин.
- Пригласите.
Вошел высокий, очень молодой, подтянутый военный с погонами Маршала авиации. На его худощавом бледном лице читались многие пережитые бессонные ночи тяжелейшего труда. Но умные глаза задорно блестели, взгляд был свеж, сосредоточен и строг. Поздоровавшись за руку с ним, Верховный сразу перешел к делу:
- Товарищ Голованов! Вот что. Вчера в районе стыка Воронежского и Юго - Западного фронтов наши танковые корпуса прорвали фронт противника и ускоренным маршем двинулись в направлении на Морозовск, на Тацинскую, на Средний Дон, выходя на оперативный простор. Здесь нет никого посторонних и я скажу прямо: если данные разведки верны и немцы не смогут закрыть за ними брешь, то, развивая их успех, мы бросим на их усиление крупные силы, наши резервы, с целью скорейшего их выхода на Ростов. От Тацинской до Ростова сто сорок верст, один танковый переход, - он подошел к гигантской карте, висевшей на стене и на минуту задумался.
- Тут может у нас получиться примерно так, как это сделал товарищ Буденный в двадцатом году, зимой, расколов фронт белых и захватив Ростов в считанные недели! Таким образом, не только сидящий в Сталинграде Паулюс, но и пытающийся его выручить Манштейн – оба окажутся в стратегическом окружении! Миллион немцев и их союзников! Семь армий! Но если даже…
Сталин нахмурился, вынул из бокового кармана трубку – кулак:
- Если тут даже… Нам не хватит сил и… наш замысел сорвется, то этот прорыв, заходящий угрожающе глубоко во фланг танковой группе Гота, заставит Манштейна или ослабить натиск на наши войска, держащие Паулюса в кольце, или вообще – повернуть назад. Так вот, - он подошел к Голованову почти вплотную и, слегка усмехнувшись в густые усы, мягко продолжал:
- Возникла тут небольшая, я бы сказал, чисто техническая проблема… Ну, вот в Тацинской на их пути наших танкистов имеется громадный немецкий транспортный аэродром, снабжающий Шестую армию немцев всем необходимым. Там около трехсот транспортных «Юнкерсов». Наши танки уже на подходе к этому аэродрому. Но для его уничтожения располагают очень незначительным временем! Ибо Манштейн ищет резервы и он их обязательно найдет! Так вот и подскажите нам, товарищ Голованов, каким образом лучше и эффективнее танк может уничтожить стоящий на аэродроме большой самолет? Чтобы и самому не сгореть в его горючем и раздавить его? Чтобы… Не отремонтировать его уже потом? А Вы… Не торопитесь, можете подумать.
- Разрешите, товарищ Сталин? – генерал Антонов поднялся из - за стола и повернулся к Голованову:
- Наши танковые корпуса, идущие сейчас на Тацинскую, вооружены танками Т-34 и Т-60. Средние и легкие танки.
Моложавый Маршал тем временем внимательно рассматривал карту.
На ней широкой красной стрелой, нацеленной на Ростов - на Дону, был отмечен прорыв наших войск. С флангов стрелу пересекали тонкие синие змейки контрударов противника.
- Я думаю, товарищ Сталин, что при внезапном захвате аэродрома танками необходимо во - первых, исключить старт стоящих уже на взлетной полосе самолетов, с ходу поставив по ширине взлетки две - три своих машины. Ну, а во - вторых, чтобы быстро и с минимальными рисками для танков уничтожить много стоящих рядами самолетов, надо, я думаю, танкам заходить с фланга каждого ряда и бить…, катать по хвостовым оперениям. Сминая хвост самолета, нарушаем всю геометрию машины и ее уже практически невозможно отремонтировать. Только разобрать и все!.. Баки у самолетов, как известно, между крыльями и давить хвосты будет… Относительно безопасно. И не займет много времени. Наверное, отойдя на безопасное расстояние, нужно еще и пушечно - пулеметным огнем… Завершить все это дело!
- Ну, об этом, я полагаю, наши танкисты и сами позаботятся. Товарищ Антонов, - Верховный полуобернулся к резко поднявшемуся молодому генералу, - немедленно позвоните Ватутину и передайте ему… Этот совет товарища Голованова.
Антонов кивнул и быстро вышел.
Сталин имел усталый вид, но был в приподнятом настроении. Он приветливо показал рукой на стул:
- А Вы… Садитесь, товарищ Голованов. Я вижу, Вы давно не отдыхали. Это плохо! Как дела у нашей Дальней авиации?
- Последние несколько суток мы работаем в интересах Сталинградского и Воронежского фронтов, товарищ Сталин. Кроме того, в понедельник успешно разбомбили цели в Кенигсберге и порт Данциг. Трехстами самолетами.
- Молодцы! – вырвалось у обычно молчаливого Ворошилова, - а у этого болвана Гитлера – дальней авиации нет и в помине! Полез, дурак, на такую огромную страну, не имея в достатке дальних бомбардировщиков! А теперь ему с нашими оборонными заводами на Урале как в той поговорке: видит око, да зуб неймет!
Сталин задумался, не спеша прохаживаясь по мягкой ковровой дорожке. Да, Геринг и Кессельринг после гибели Вефера убедили своего фюрера в целесообразности массового строительства именно тактической авиации и почти все силы германской авиационной промышленности перед войной были брошены именно на выпуск фронтовых бомбардировщиков. Способных наносить удары именно с пикирования, что так понравилось немцам еще в Испании. Но все же фирма Хейнкеля получила задание на разработку бомбардировщика, который с первого дня войны с Советским Союзом дотянулся бы до Урала. Верховный хорошо знал из донесений разведки, с каким трудом немцы поставили, наконец, этот четырехмоторный «Хейнкель» в серию, но он пока еще очень «сырой», отчего уже получил кличку от самих немцев «зажигалка» и фирма пока еще даже не получила заказ от Люфтваффе на эту машину. Знал Сталин, что и окруженную группировку Паулюса снабжают в том числе и эти самолеты, правда, всего несколько машин и те несут потери больше из – за неисправностей. Но фирма работает, возможностей у промышленности Рейха пока еще очень много и можно ожидать массовое появление этого бомбардировщика на фронте уже к концу года.
«Конечно, Ворошилов всего этого не может знать, вот старый рубака и храбрится! – подумал Вождь и незаметно усмехнулся в усы. Наконец, как бы размышляя вслух, он негромко заговорил:
- И правда, экий дурак, этот… ефрейтор!.. На кого пошел! На что надеялся?..- он подошел к столу и взял из раскрытой красной пачки «Герцеговина Флор» папиросу, стал неторопливо набивать душистым табаком свою неизменную трубку:
- Начал войну. Дальней авиации – нет и в проектах. У нас – ИЛ-4 с тридцать восьмого года уже на конвейере и четырехмоторная машина Петлякова уже в серии! Танки у него - только легкие да средние. Не больше четырех тысяч было… Со всеми европейскими трофеями. У нас - Т-34 на конвейере, тяжелый КВ на конвейере, а у него тяжелого танка прорыва до сих пор нет и в чертежах! Горючее – скудные румынские месторождения, разбомбить которые - вопрос времени. Руда – в Норвегии, за морем. Авантюрист! Чем думал? – он поднял желтые тигриные глаза и, сузив их, продолжал, - нет, вовсе не на технику он, подлец, надеялся, скажу я вам…
- Наверное, только на внезапность, фактор времени, товарищ Сталин, - вставил Молотов.
- Да это в тактическом смысле, Вячеслав, - раздраженно махнул рукой Сталин, - а вот в стратегическом… И политическом? Все знают и помнят, а немцы в первую очередь, как они легко, в восемнадцатом году, забрали у нас Украину. Дошли до Ростова. А почему? Да по той простой причине, что мы - то тогда… Мы, русские, тогда вцепились в бороды друг другу и рубились почем зря! Вот они и прошли, как нож сквозь масло. И, я вам скажу, именно на это, на то, что в нашей стране опять полыхнет междоусобица, новая гражданская война – и был расчет Гитлера! И летняя катастрофа сорок первого года, как он полагал, как раз и поставила нас на грань такой беды! И мы…
Он быстро взглянул на Молотова, как бы ища поддержки:
- Мы тоже одно время боялись именно этого… Ведь всего двадцать лет Советской власти! Но! – Сталин медленно обвел глубоким проницательным взглядом присутствующих, - так в чем же Гитлер просчитался? Я вам отвечу. Он вбил себе в голову, а это вечная, за последние пятьсот лет, ошибка всех европейцев, и тевтонов, и англо-саксов, и франков, что мы, славяне, русские, ниже, примитивнее, глупее их! Дур – р - рак! – зло прошипел он, - да наши… Братья Черепановы на десять лет раньше пустили паровоз, чем ихние братья… Райт! В мировой литературе, музыке мировой - половина имен – русские имена! А военное искусство? Этот ефрейтор же еще почему - то решил, что он за восемь лет сумел посеять в немецкий народ нацистскую идеологию, а вот товарищ Сталин – за двадцать лет – не сумел вырастить новое поколение преданных Советской власти советских людей. Глупец!
Вернулся генерал Антонов. Сталин тут же спросил, какие у Ватутина новости.
- Двадцать четвертый корпус Баданова уже в Тацинке, товарищ Сталин! Пробиваются к аэродрому, станцию взяли! Несколько задержала станица Скосырская, в двадцати трех километрах севернее. Там очень упорно оборонялись спешенные красновские казаки и калмыки, человек триста с орудиями. Сожгли двенадцать наших машин. Двадцать пятый корпус застрял, наткнувшись на крепкую немецкую оборону, едва переправившись через реку Быструю. Есть угроза его отсечения от основных сил.
- Вот! О чем только что говорил… Ничего! – Сталин было подошел к карте, но, повернувшись к присутствовавшим, уже спокойно добавил:
- В сорок первом году, опьяненный успехами, Гитлер совершенно забыл про то, о чем ему говорили его старые генералы. Думал, сам справится! А теперь вербует себе всякое отребье, отбросы нашего народа… Стали хорошо бить - стал трезветь… Ефрейтор! Власова приласкал… Украинских националистов, Краснова… Да только, это еще не весь русский народ! Не дождетесь! Гражданская война у нас… Отменяется! А с теми незначительными силами моральных… Уродов, в лихую годину поднявших руку на свой же народ, наша расплата еще впереди! – он вдруг резко отбросил набитую табаком трубку на стол и обвел присутствующих ледяным взглядом:
- С калмыками понятно, народ темный, царизм держал их где - то в тринадцатом веке… Но что движет казаками? Обида за расказачивание? Ненависть к колхозам? Что?! Толкает их в ряды вермахта?
- В основе их ненавистей, товарищ Сталин, лежит, как известно, расказачивание и уравнивание с иногородними по земельному вопросу, - тихо, но внятно сказал Ворошилов, - глупое и поспешное расказачивание… Оно толкнуло их раз и навсегда в ряды противников Советской власти!
Сталин, несколько задумался, качнул головой и слегка усмехнулся:
- Выходит, покойный… Товарищ Троцкий - казаков расказачивал, а ты, товарищ Сталин давай, отвечай за него теперь… Обратно за… казачивай. Ничего, Клим! – он в упор своим тигриным взглядом блеснул в глаза верного соратника, поднял указательный палец, - ничего! Мы еще услышим и про наших, красных, советских… Казаков! Ничего!
Он подошел к карте и долго всматривался в нее. И удрученно сказал, глядя куда - то вдаль:
- Увязли таки… Силен пока фриц, силен… Придется нам, видно, пробиваться теперь к Ростову с востока! Жалко, Манштейн ускользнет. Что итальянцы?
- Бегут, товарищ Сталин. Восьмой армии практически уже нет, как боеспособной единицы. Полный развал…, - Антонов подошел к карте и указкой обвел обширный район в среднем течении Дона, - вот здесь, в водосборном бассейне Чира, даже части вермахта, заграждающие итальянцев, тоже дрогнули и уже отходят! А у самой армии Дуче из двухсот пятидесяти тысяч личного состава осенью прошлого года - теперь не набирается уже и половины… Техника брошена, их голодные оборванные толпы, обезумев, бродят по степи… Двадцати трем тысячам еще повезло сдаться в плен, а остальные… Наша зима не шутит. Обречены.
Сталин, незаметно усмехаясь в усы, прохаживался по кабинету и о чем - то напряженно думал. Наконец он поднял правую руку:
- Передайте Василевскому и Ватутину… А впрочем… Я вам вот что скажу. Когда кайзер Вильгельм готовился к той еще… Мировой войне, он спросил у Мольтке - младшего: на чьей же стороне выступит Италия? За нас, мол, или за Антанту? Тот, не задумываясь, сказал с солдатской прямотой: четыре дивизии! Что – четыре дивизии? – не понял Вильгельм. «Четыре дивизии нам надо будет, чтобы Италию победить, если она пойдет против нас, - отвечал мудрый Мольтке, - и те же четыре дивизии потребуются, чтобы их защитить от войск противника, если итальянцы станут нам союзниками!»
Все бывшие в кабинете заулыбались.
- А фюрер, - негромко продолжал Верховный, - когда ему в сороковом году доложили, что его дружок Дуче внезапно напал на Грецию, говорят, аж похолодел от такой вести. И пришел в ярость. Как же! Ведь он же, дурень, мог спровоцировать Черчилля на немедленный захват Балкан и англичане при таком раскладе будут угрожать вермахту с фланга, с юга при его будущей войне с СССР! – он взял со стола свою трубку и опять стал неторопливо набивать ее табаком.
- Да - а, - усмехнулся Антонов, - а ему тогда греки здорово врезали!
-…И пришлось фюреру срочно искать те самые четыре дивизии, про которые говорил этот…, как его, меньший Мольтке, аж еще в четырнадцатом году! – вставил, живо блестя глазами, Ворошилов.
Солнечное затмение и бинокль
12
Глубокую рваную рану лодыжки, шириной в ладонь, осторожно размотав грязные присохшие повязки, промыли. Капитан, сцепив зубы и ухватившись за спинку кровати жилистыми руками, терпел и молчал. По натопленной хате Аникеича, вырвавшись из - под бинтов, остро разошелся резкий запах ксероформа.
- Вчера в горячке… Ничего же нет! Замазал мазью Вишневского… Ремешком перехватил… И то!.. Кровь остановилась и… хорошо. Некогда было! - хрипло стал рассказывать он, отвернувшись лицом к стене, не глядя, как Аникеич возится над его горячей развороченной раной.
- Ране, ей, милок, дышать надобно… Порохом бы ее присыпал – и шабаш! Либо зассал, на край… А замазывать ее и вовсе, ни к чему! Ить гангреною все дело могет… Кончиться. У нас на ерманской у унтера одново…- начал было он, но Зинченко вдруг его перебил:
- Ссать, старик, тоже… Не было времени. А что это… На хуторе вашем… Все молодые мужики дома? Будто бы… И никакой мобилизации тут не было?
- Не все, - Аникеич тяжело крякнув, медленно выпрямил спину, - какие уж и улеглися…- вздохнул тяжко он, - навеки.
- А эти?
- Эх… Што и сказать - то тебе, не знаю, товарищ командир… -Аникеич заметно смутился, подошел к печи, где закипала в медной чашке темная снеговая вода, зачем - то пододвинул ее на середину плиты, прикрыл дверцу поддувала, постоял и, глубоко вздохнув, повернул голову:
- Они… У нас… Из плену немецкого… Отпущенные. С лагеря, там по осени ишшо… Сыпняк пошел, ну их и… Распустили, хто не комсостав… Та хто уцелел.
Капитан, закрыв глаза и сжав челюсти, молча слушал. Ни один мускул не дрогнул на его лице, даже когда Аникеич стал вычищать рану остро заточенной медной ложкой. Его лоб покрылся густой испариной, крупные капли пота ручьями стекали на подушку. Лицо горело. Когда же была уже наложена повязка, он вдруг попробовал встать, но, тут же вскрикнув от боли, упал в кровать:
- Кур – р - ва!.. Аж в пах отдает!
- Лежи – и - и уж, милок. Куды тебе ноне… Не нравится мене рана -то твоя, товарищ командир…, ой как не нравится! – Аникеич направился было к двери, нагнулся к валенкам.
- Нельзя мне у тебя валяться, дед. Права не имею!.. Мне… Знамя! И документы бригады вывезти надо. В танке, под седлом мехвода… Одних красноармейских книжек… Сотни три. Наших, сто тридцатой…, полегших бойцов… Семье какая - никакая, а весточка… А то ведь их наши штабные… В без вести пропавшие… зачислят! Матери… Жены да ребятишки… Про своих отцов… да сыновей ничего не узнают. Да и продаттестат… Опять же.
Он с трудом приподнял мокрую голову, впился колючим взглядом в Аникеича:
- А я что – помру теперь? Правду мне скажи, старик!
- Та не - е!..- Аникеич попробовал равнодушно улыбнуться, махнул рукой, пустяшное, мол дело, но отвел повлажневшие глаза, высморкался, присел на скамью, - выспаться тебе, соколик, надо! Ить…
- Я понял тебя, старик. Ты… Позови, очень тебя прошу, старик, того… Здорового, что первым… Сегодня к моей машине подошел. Дело… есть, - он тяжело приподнялся, сел полулежа, осмотрелся в хате. Его взгляд остановился на портрете на столе:
- Сын твой?
Аникеич вздрогнул и невольно испуганно взглянул на капитана. Ни с того, ни с сего, а пришлось ему на память, как еще вчера немец - офицер задал тот же вопрос. Он уж хотел было и сказать об этом… Но только молча кивнул, отвернулся. «Знамо дело, - решил старик про себя, -ить человек на карточке в форме. А они люди военные…»
Он накинул на плечи старенький заношенный зипун, вышел из хаты, свистнул через забор. Через минуту перед ним возникло румяное лицо соседского мальчишки. Аникеич послал его за Гришкой:
- С задов нехай зайдет! Меньше глаз.
Спускался тихий морозный вечер одного из последних дней сорок второго года.
Залаяла с гумна соседская собака. В окошко, наглухо задернутое занавеской, раздался осторожный, робкий стук. Аникеич тревожно поднял голову: ежели Гришка, то рановато. Может, конечно, парнишка его где поблизости встретил. Он ить вечерком примет на грудь и побродить по хутору любит. Но Григорий зашел бы так, и в дверь бы не постучал, не принято на хуторе это, тут свои все…
Капитан дышал глубоко, ровно и, казалось, крепко спал. Аникеич, взявши со стола керосинку, тихо, чтоб не скрипнули половицы, вышел в сени, взявшись за щеколду, протянул назад руку и плотнее прикрыл дверь в дом:
- Хто… тута? Заходи, мил человек, сени ить стынут…
В проеме распахнутой двери, в тусклом качающемся отсвете керосинки стоял, весь в снегу, здорово исхудавший, одни глаза блестят, Николай Астахов.
- Пришел, што ль? – бросив косой взгляд, равнодушно сказал Аникеич, но вдруг закашлялся, взялся в тяжкой истоме за грудь.
- Пришел вот. Впустишь, дед Митря?
- А то. Живой ить человек. И то…
- Спасибо тебе. Не гонишь.
- Я знал, что ты придешь. Ежели живой. И куды ты… Денешься? – Аникеич, прошурудив кочерыжкой в остывающей печи, пододвинул к огню уже остывший чайник. У капитана веки были опущены и слегка подрагивали, крупные капли пота вспенились на желтоватом лбу.
Танковые манёвры и боевые диалоги
Николай, ссутулившись, сидел на табурете, низко склоня вихрастую, как у мальчишки, голову. Тяжкие думки бродили в его мыслях.
- Был-то… где? Слыхал я… к казакам ты, вроде как, подался.
- Да так… Бы – ы - л… Вначале в госпитале, в Новочеркасске. Контузия. Осенью кинули на Маныч. С… калмыками там стояли, оборону держали.
- От кого… оборону - то? – Аникеич удивленно поднял брови, обернулся от печи.
- Ну так… Известно от кого…
Николай поднял усталые глаза и внимательно вгляделся в темное лицо старика.
- А пошто им, калмыкам - то… Не так? – немного помолчав, буднично спросил старик.
- А - а… Люди они - вольные. Им, дед Митрофан, колхозная наша жисть, ну, совсем не по нутру. Они ж привыкли, где хотим – кочуем, как хотим – живем! У них и свой Бог. Хотя, попадаются и крещенные. А тут – большевики вдруг убежали! Воля! Ну, и пошли!
- Та - а…, он ить и немец - то, колхозы рушить пока не спешит…, -почесал затылок Аникеич, хитер, собачий сын. Знает, што гурт проще в стойло загнать. Ну, а-а-а… Твоим казачкам што? Неужто так германец… Прилюбился? По нонешним временам…
- Обида, дед Митрофан! Ить што с ними Советы учинили?! Казак, ить он не смолчит!
- А тебе что? Тебе, Коля? – Аникеич чуть принизил голос, - ить… Тебя ж советская власть иш - шо ребятенком… Не бросила! Взяла, почитай, от титьки, кормила - поила. Учила, ты вон, семилетку кончил! Как родная мать! А ты? Ты забыл…, што сам же и порешил…, тогда, осенью, перед войной, на крыльце?.. При мне?
Николай стушевался, опустил голову еще ниже. Не подымая глаз, выдавил:
- А… ты, деда Митроха! Ить в старостах ходишь! Небось тоже…
- Не тебе судить, сосунок! – стараясь не кричать, незлобно зашипел Аникеич, - я свое отжил и мене теперя, что пень, что колода! Та и в старостах потому, что мене… Народ жалко! Поглядываю… Держу, как умею! Из управы бумажку прислали, што пять девчат… Отправляй в Ерманию… А я с той бумагой, знаешь, куды сходил? То то! – он помолчал, прошелся, ковыляя по комнате, - отсеялись, вот. И слава Богу! Она, пшеничка - то, растет на заимках! Да под снегами! Ходили мы с Гришкой глядеть намедни, как она ноне зимует… И ей, родимой, неведомо, хто там теперя на Руси правит! Она растет! Она для народа назначена! И, даст Господь, будет хлебушко! – и уже потише добавил, - одни сеяли, другие, Бог даст, и урожай сгребут, во как! Все под Богом!
Николай поднял голову, осмотрелся в хате. Задержал взгляд на укрытом кожухом раненом, повернулся к Аникеичу:
- Из наших…, хуторских, выжил хоть кто? Они летом в лагерь попали…
- Небойсь! Не один ты такой… живучий! – все еще сердито буркнул Аникеич, - дома… был ты уже?
Николай неуверенно мотнул головой, нет, мол.
Аникеич умолк, но тут же кивнул головой в сторону кровати, на которой лежал в забытьи капитан, зашептал:
- Гляди, Коля! Гангрена у него. Почитай, што покойник.
Он повернулся к образу Николая - угодника и размашисто перекрестился, шепча неслышно одними губами молитву.
- А за… энти…, самые…, красноармейские книжки своих бойцов… ить - как колотится человек! Чтоб семьи узнали… Не про себя думки! Танкист. Командир! И мертвых… Солдатушек-то своих – не бросает!.. На – а - ш!
Николай неловко поднялся, подошел к капитану. Наклонился над лицом. Воспаленные красноватые веки того вдруг дрогнули, медленно открылись:
- Кто… такой? Фамилия? Звание! Номер … части?
- Сто тридцатая бригада… Астахов, рядовой. Шел с капитаном, этот…, Конев. Брали вчера… Скосырскую! – неожиданно для самого себя твердо ответил Николай.
- Хорош! Номер… машины… Конева? Он жив?
- Сто восемнадцать, товарищ капитан! Убит.
Крики и вопросы о применении танков
Николай склонил голову, неожиданно для себя шмурыгнул носом, - и… мехвод его тоже… Убит.
- Ты, Астахов… «Марусю»… поведешь? Выйти к своим… нам надо, боец…
- Какую… Марусю? – растерявшись от вопроса, не понял Николай.
- Э - эх, ты, танкист!.. – невесело усмехнулся Зинченко и вдруг уронил в подушку голову.
- Поведу, товарищ капитан, - бодро и неожиданно для себя воскликнул Николай, - ну, я попробую… Механизатор я…
- Ну… Тогда…, - Зинченко немного на локтях приподнялся, его лицо горело, крупные капли пота скатывались по лбу и щекам, падали на мокрую подушку, - найди… Себе помощника и… Внесите аккумуляторы в хату, поближе к печи…, Поставь, - и он опять тяжело упал на постель.
Аникеич, раскрыв рот, в недоумении слушал их разговор. Николай усмехнулся, повернулся к нему, смущенно мял в руке ушанку:
- Я ить, дед Митря, и в Красной Армии…, опять уже… Повоевать успел. Из огня, да в полымя! Эх! Как же я забы – ы - л - то! Черт! Да у меня ж в санях… Сидит, мерзнет…
В эту минуту дверь из сеней, тихо скрипнув, раскрылась и в комнату, весь в клубах морозного пара, с кисловатым духом лука и самогона, шумно ввалился громадный в своем черном тулупе веселый Гришка:
- Мечи пироги, дед Митря! У мене и бутылоч… ка…, ту… - точки…, - и, онемев от неожиданности, широко раскрыв рот, уставился во все глаза на поднявшегося ему навстречу с табурета Николая.
- Ну, здоров, Гришка! – улыбаясь, протянул тот было руку.
- Колька! Астахов! Ах… ты!.. Гнида - а! Кур – р - ва ты… Немецкая! Да я тебя – я - я! У – убью – ю - ю!! – взревел весь багровый Гришка и, отбросив в сторону бутыль самогона, с кулаками бросился на Николая.
Дед Митроха, яростно бросившийся их было разнимать, был, как та былинка, отброшен в сторону, отлетел к печи.
Кряхтя, еле поднялся и, всплеснув руками, качая белой головой, обильно слезящимися глазами смотрел, как они, пыхтя и матерясь, злобно мутузят друг друга.
Капитан Зинченко в забытье, казалось, ничего не слышал.
Дюжий Гришка, весь расхристанный, быстро скрутив невесть откуда взявшимся ремешком сильно исхудавшего Николая, сидел уже под стеной, часто отхаркиваясь и исходя потом:
- Завтра… Ть - фу! С - сука! Соберу народ, и… Расстреляю… падлу! Пр - редатель! За всех! Р – расстре - ляю! За Игната! И… особливо, за Тишку! Гад! – и, склонив в колени свою большую голову, неожиданно тихо заплакал.
Николай, лежа под стеной с крепко связанными руками, молча следил за ним красными глазами.
- Ты, мил человек…
Аникеич, кряхтя, медленно опустился и присел рядом с Гришкой, приобнял его:
- Ты… Ить…
И тоже, вдруг ни с того ни с сего, по - детски зашмыгал носом. Николай, со связанными за спиной руками, уткнувши лицо в пол, лежал молча, прерывисто и часто дыша.
Все трое, они разом подняли головы от какого - то шороха.
Капитан, в одном чистом исподнем, с багровым лицом, исходя обильным потом, волоча, как полено, по полу уже разбухшую ногу, присел на табурет, на котором с минуту назад, сидел Николай. Отдышался едва:
- Этот…, това - рищ, - он тяжело поднял руку, протянув ее в сторону лежащего ничком связанного Николая, - вчера… Брал с нашими… Скосырскую… А ты…, гер - рой, - он мутными глазами строго взглянул на поднявшегося Гришку, - пока…, только самогон жрать… Можешь! Р -развязать! Приказываю… И, зашатавшись, он медленно повалился с табурета.
Уложив его на постель, Аникеич дал Гришке нож, кивнул в сторону Астахова:
- Режь ремешок… свой! Ему в больницу надо, гангрена у него! А вы!!! Мутузить друг дружку! Коли не поспеете… То и…
Танковая колонна в атаке и небо
Гришка молча полоснул ремень, помог Николаю подняться. Тот, разминая отекшие руки, бросил, как ни в чем ни бывало:
- Ты, Григорий, более не нападай так… Так ить… И на пулю нарваться можно, - и показал из кармана кителя черную рукоятку револьвера, - пошли, там у мене в санях сидит немец… Знатный. Околеет, али сбежит, пока мы тута… С тобой бороться будем.
Полуживого Курта они втащили в хату, усадили на табурет. Придержали, чтоб тут же не свалился. Расстегнули кожух, сдернули черную кожаную папку с пояса. Поднесли к керосинке на столе, стали рассматривать бумаги. Из одного кармашка выпали вдруг два тщательно опечатанных сургучом красивых конверта. Гришка тут же потянулся было разорвать один из них, да Аникеич решительно остановил его рукой:
- Куды!.. Энти все документы… Не нашенского ума дело! Их поскорее командованию, али в штаб какой надо! – аккуратно сложив содержимое папки обратно, застегнул ее и повернулся к Гришке с Николаем:
- Ступайте к танку… Назавтре трогайтесь! У вас резон один! Ноне уж на Ильинке гремело… Тута и тридцати верст нема… Где они тама, энти… Кам - муляторы? Николай, ты ж тракторист… Мороз крепчает, застынут вконец. Немца проверь иш - шо раз! Оружия при ем нету? Они живу – у - чие, враз отойдет!
Воздушные звуки над полем
Гришка кинулся было наскоро обшаривать пленного, но вдруг резко отступился, потом наклонившись ближе, сдернул с него меховую шапку, поднес к потемневшему небритому лицу керосинку и разинул в крайнем изумлении свой рот:
- Ни – и – хрена - а… Себе - е!..- выпрямился он и обалдело посмотрел на Николая с Аникеичем:
- Да… Ить… Энто ж…, Тот самый немец…, Што в лагере…, полицаями верховодил, ну… то есть командовал!.. Точно – он!! В нашем лагере, где мы…, - он зашмыгал носом, смутился, - летом чуть концы не отдали… Где Игнатка наш… Помер.
Он опять, приторно скалясь, угодливо наклонился к Курту:
- Ну што… Попа – а - ался, касатик? То ты мене гробил, да не загробил… А ноне, вишь оно как… Получается? – и, во весь рот улыбаясь, картинно разведя ладони, добавил сладко:
- Завтре я лично - тебе с удовольствием и петельку на шею… Пристрою! А – ха – ха - ха – ха - а!!- он повернулся к Аникеичу: - А, может его под танк… Подсунем? Нехай, милок покуражится!
Аникеич отвернулся, сказал только хмуро:
- Ты ево брал, што уже казнишь? И не под танку ево надо… А в штаб какой - никакой. Николай вот гуторит, немец знатный! - и, повернувшись к Гришке, твердо уже сказал, глядя в глаза в упор:
- На хронте ить, иной раз, вона сколи… Своих солдат кладут, чтоб в поиске хоть какого - никакого унтера раздобыть занюханного… А тута – цельный енера – а - ал!
- Вроде, майор, - поправил Николай и быстро взглянул на Гришку:
- Ну, у них… Штурмбанфюрер, кажется. Дед Митря прав. От ево, - он кивнул в сторону пленного, - будеть больше пользы в штабе, чем на акации. Пошли аккумуляторы скидать.
Капитан, вроде как в полном беспамятстве лежавший на кровати в темном, едва освещаемом желтоватым пляшущим светом керосинки углу Аникеичевой хаты, вдруг поднял руку, открыл глаза и, с трудом выдавливая слова, хрипловато заговорил, обращаясь к подошедшему Николаю:
- Слушай сюда..., меха…- низатор. Снимать батареи… так будешь: они стоят на «постелях» по обе… Там… По обе… Стороны от мотора. Там два и там… Сто двадцать восьмые… Корпуса там деревянные, не разбейте… ненароком, – он попытался приподняться, Николай под спину рукой помог ему.
На багровом его лице крупные капли холодного пота скатывались на уже мокрую постель, он тяжело и прерывисто дышал. Сел, упершись руками в матрац. Приподнял воспаленные веки:
- Обид - но… Будет… И так, из - за пустяшной… Раны. Тут, - он коснулся ладонью нагрудного кармана, - адрес… Мамане, ежели чего со мной… Отпишите. Где лежу… Хоть… А теперь к делу…
Он поднял затуманенный взгляд на Николая и вдруг заметил сидящего на табурете связанного Курта и, вздрогнув, впился в него глазами:
- От… куда тут… эсэ – со - вец?!
- Да… взяли, вот. Вчера. Со сбитого самолета.
- Хоро - шо… Хва - лю!.. В штаб его…, немедленно!.. Слышишь?.. Не упусти! – он снова прикрыл глаза и очень слабо продолжал:
- Запоми – на - ай…, парень. Вынешь… Часть боеукладки, по девять… снарядов из каждого ящика на… полу боевого отделения. Откроешь нижний лист… перегородки… Там, между боевым и… Моторным отсеком… Поймешь сам… Они на «постелях». Выдвигаются… Клеммы сдернешь… Не перепутай… потом. Плюс с плюсом… Минус… с минусом, понял? А то замкнешь проводку и «Маруську» спалишь… Нахрен!..
Он закрыл глаза, голова его опустилась на подушку, казалось, он снова забылся. Но, едва Николай с Гришкой тихонько открыли дверь, чтобы выйти, очнулся:
- Стой! Воду тотчас же… Слить! А то разморозишь… Под поддоном… разведите… кострище. Всю ночь масло… Грейте… Завтра на зорьке… и тронемся!.. Если я… уже… Отойду… То ты раз - два крутни… стартер. Не схватит, не торопись… Полминуты погоди… Потом снова… Понял… ты меня? – он поднял на Николая мутные белесые глаза и слабой рукой взялся за полу его кожуха:
- Завтра… вы…, берите южнее. В планшете у меня… Есть карта. Чтобы… выйти на реку… эту, Быст - рая. Там сплошного фронта… Нет теперь, итальянцы разбежались. Выйдешь на наших, скажи, мол, сто… тридцатая бригада… Двадцать четвертого корпуса. Знамя… Под седлом мехвода. А… меня вези… Скажи… им, врачам, пусть режут, я раз… решаю. Жи - ить… Так… Хочется… Хочет… ся… Жить!
Он глубоко вздохнул и, всхлипнув, отвернулся к набеленной голой стене.
Втащив в хату первую пару батарей, запыхались, присели на минуту. Аникеича не было. Немец, часто мигая глазами, сидел ничком, прислонясь к стене. Встретив его безразличный отрешенный взгляд, Гришка смутился, достал сигарету, другую молча протянул Николаю. Тот взял, покрутил в пальцах, спросил глухо:
- Энто откеля ж… Такое богатство? Ить немецкая?
Тот выдохнул густой терпкий дым:
- Што, привык, небось? А мы ить тута… На одних крапивных самокрутах… пробавлялися! Угощайся! Трофей от итальянов!
Николай сделал пару затяжек молча, притушил, спрятал окурок в карман, тихо сказал, глядя в никуда:
- Ты, Гриша… вот што. Ты меня… Не попрекай боле… Ить мы с тобой… Одинаково там, на кургане… Кверху лапки задрали. Ответ держать… Будем тоже, одинаково. А што потом… Дорожки наши разошлися… Я ить…
- Да!.. Разошлися! – Гришка вдруг вскочил, схватил Николая за грудки и, тряся его, злобно, с жаром зашипел, приблизив свое лицо к лицу Николая:
- А ты мене…, кур - рва немецкая, в один рядок с собою… Не ста – а - авь! Чуешь?! Я твоим казачкам… Не пр – р - одавался! За «порцион, как и у немцев»!.. Я в лагерь пошел, на верную погибель, как и все наши, как и Игнатка… Уже покойный… А ты… Ты…
Боевые разговоры о танках и позициях
Он на миг осекся и, отведя взгляд, отдышавшись, уже тише продолжал, задумчиво рассматривая Курта:
- Тишка, был туточки хлопчик юродивый, помнишь? И тот… супротив фрица пошел! Што б ты зна – а - ал! И голову… Свою… сложил, смерть принял, што тот… Боец в траншее! - он резко разжал пальцы и сел, устало прислонившись к стене.
- Мария… Маша моя…, как живет? Не обидел ее… кто? – первым нарушил неловкое молчание каким - то уже чужим голосом Николай.
- А што ей… сделается! У моей Дуськи сидит цельными днями… Дело известное… Спасибо, козье молоко пацанам моим приносит. Ну и… Ходила ить… За тобой - то с Дусей моей, выручить хотела из лагеря - то… На рожон из - за тебя, дурака, молодка поперлася! А ты… - он глубоко вздохнул, умолк, усмехнулся, - так я заместо тебя - лейтенанта, нашего взводного, из лагеря вытащил… И тебе на том кланяемся!
- Знает она… Где я? – упавшим голосом еле слышно выдавил Николай.
Гришка долго молчал. Сплюнул, сказал ледяно, холодно:
- Нет. Как ни пытала… Никто ей не сказал про тебя, дурака. Ждет.
- Пошли, за другой парой! – быстро поднялся Николай, - некогда мене!..
- Ишь, как мы… Заторопи – и - лися! – Гришка, подымаясь, хитровато заулыбался, - как поспешаем! Ну, ладно, пошли.
Едва внесли и поставили ближе к печи аккумуляторы, вернулся Аникеич, следом за ним вошел лейтенант. Скользнув удивленным взглядом по Николаю, молча присел у изголовья начинающего бредить Зинченко.
Гришка, как что - то вспомнив, полез в карман и, вынув завернутую тряпицу, протянул лейтенанту:
- На, Саня…, то есть, товарищ взводный командир! Цепляй их на место! Завтра трогаемся! А на ево, - он кивнул на Николая, - ты… Ты не гляди! Наш! Вишь, каково он гуся… Приволок! Спарти – за – а - нил!
На его разжатой ладони, на грязной тряпице, матово блестя в тусклом свете керосинки, лежали лейтенантские кубари. Те самые, что он незаметно спорол с гимнастерки лейтенанта еще там, на кургане.
Мороз заметно крепчал, над головами сухо потрескивали обледеневшие еще с вечера ветви старых акаций. Едва дымно, шипя тающим снегом, разгорелся огонь под днищем моторного отсека, Николай поднялся и молча пропал в темноте.
- Нехай идеть! – Гришка, подмигнув лейтенанту и усмехнувшись ему в след, махнул рукой, - дома мужик не был сколь… Уж и забыл, небось, как у Маруси под… Мышками пахнет. Дело известное. Сами управимся! - и, схвативши топор, стал яростно рубить сухие акациевые ветки:
- Гр - ремя огне – е - м, свер - кая блеском ста – а - ли!
Пойдут танкис - ты в яр – рос - тный похо – о - д!
Когда нас в бой… пош - леть… Товарищ Ста – а - алин!
И пер - вый ма – ар - шал в бой нас… По – ведет!..
13
Грохот со стороны станиц теперь, на зорьке, затих.
С той стороны теперь только громадное бордовое зарево тускло отсвечивало, отражаясь в морозном небе.
- Кобылка…, эх, дюже ш хороша - а! Сытая! Где ж такую раздобыл -то? – ласково похлопывая лошадь по рыжеватой спине и жестким обсохшим бокам, Аникеич, пока мужики возились с танком, неспешно запрягал ее в сани, - жаль, што забираете, на посевную нам… В самую пору пришлася бы…
- Хватит вам и трофейных… В Скосырской… Тут бой идеть… Страсть! Осколки свистять… А она, сердешная, как шальная! Мечется по полю, - Николай, втолкнувши в мехводовский люк последнюю батарею, где ее ловко подхватил лейтенант, разогнулся, тяжело оттер рукавом пот со лба, - а ить, окромя мелкой ранки, во - она, на скуле, под левым глазом, и не зацепило ее нигде!.. Видать, удатная.
Дизель завелся с первого раза. Обдавая синим выхлопом соляра всю неширокую улицу, он теперь мерно работал, разогреваясь и медленно набирая обороты.
Гришка с Николаем курили, чуть отойдя в сторонку. Сходились их проводить, спозаранку оповещенные вездесущими мальчишками, все немногочисленные хуторяне.
- Дай, курну, што ль, - Аникеич, подойдя, протянул руку. Закурил молча.
- Гм… Как - то боязно, дед Митря…- Гришка пальцем притушил окурок и спрятал за обшлаг ушанки, - не поставють они нас тама… Тут же и… К стенке, а? За плен? Без документов… Вроде, как сами на рожон - то… Лезем?
Аникеич выпустил из - под седых усов клубы острого табачного дыма, задумался. Поднял беловатые от старости глаза:
- Не поставють… Я скудным своим умишком… Так кумекаю. Капитан ить перед самой зорькой пришел в сознание, ну, побалакали маленько… Так он гуторить, што Сталин-то… ишо летом сказал…, што, мол семьдесят мильенов людишек - то нашенских… Под немцем ноне! И где ж, мол, теперя красноармейцев набирать? Они, кубыть, ноне где какой город, али станицу занимать будут, так всех в мобилизацию погонють. Ну, не без разбору, знамо дело! Там за каждой частью энти, как их… Ну… Идут следом. Особые…
- Особисты, - поправил Гришка.
- Во – во, они. Те, знамо дело, спросють! Вам, кады в штаб попадете, оно и понятно, што подсунут под нос бумагу, пишите, мол, ребята, откеля вы, такие хорошие взялися… Так вы ж, скажитесь партизанами…- он чуть заметно усмехнулся, - предъявите энтого фашистского майора, как козырь. При случае, укажете на овраг, куды вчерась побитых итальянов склали. Били, не сидели руки сложа! Туды, мол, складывали, врагов - то!
- А про плен, про лагерь што… Сказывать? Али нет?
- Про плен да про лагерь, знамо дело, надо все, как есть обсказать… Не вы одни… Часть, мол, разбили… Ну, окромя, конечно, во – о - н, - Аникеич кивнул в сторону Николая, - ево похождениев. Танку, опять же, исправную… Приведете с капитаном Красной Армии – вот ить, вам и вера уже.
Решили, что тяжелораненого капитана в танке точно - не довезешь. Тряско! Постелили в сани сухую солому, осторожно положили, укрыв двумя старыми кожухами. Он был без сознания и, казалось, глубоко спит. Лишь под воспаленными веками нервно перекатывались порой глазные яблоки. Гришку определили в ездовые. Тот молча положил в сани два трофейных карабина, пару гранат, «ТТ» капитана сунул себе за отворот.
Размышления о войне, мобилизации и надежде
Он сперва пришел в ярость, когда двое хуторских, мужики средних лет, оба семейные, наотрез отказались ехать. «Пущай она, Красная Армия - то, сама к нам идеть! Вот тады и поступим, коли позовут… А ты, Григорий, нам не указ!» Они сдали лейтенанту свои карабины и опустив головы, побрели по домам.
Потом махнул рукой:
- Куды вы денетесь…
Пленного немца решили везти в танке, развязали руки, он знаком показал, что надо, мол, по нужде. Сводили. Дали горячего чаю и кусок хлеба. Усадив его на место заряжающего, связали вновь. Он, мигая безучастными глазами, безразлично смотрел прямо перед собой.
- Немой, штоль?.. Ни одного слова не проронил! – Гришка пожал плечами.
- Немых, Гриша, в армию не беру-у-т… Ристокра – а - ат…, небось, - Аникеич почесал затылок, - ты сдай ево в самый главный штаб! Папку ево сбереги! Чую, важная птица.
Сомнения о выживаемости, письма
Стая любопытных ворон, рассевшихся на сияющих в лучах восходящего солнца обмерзших ветках акаций и абрикос, резко взвилась в синее морозное небо. Машина, взревев дизелем, выбросив желтое пламя из обеих выхлопных, дернулась и медленно поползла по заснеженной дороге вниз по улице, густо чадя синеватым дымом, сотрясая сухой воздух железным грохотом гусениц. Хуторские пацаны, среди них Костик и оба Гришкины, погодки, весело рванули следом.
Гришка тронул кобылу, пока мелким шажком, по широкой свежей колее танковой гусеницы. Отъехав в самый конец улицы, напротив колодца, он соскочил с саней, обернулся и помахал рукой оставшимся позади хуторским. Затем, поправив на раненом кожух, ловко запрыгнул в сани и уже погнал лошадь быстрее, вслед за набирающим ход танком.
Дунька с Марусей, размазывая по раскрасневшимся щекам слезы, взявшись за руки, медленно побрели домой, тонко, по - бабьи всхлипывая и низко опустив головы.
И только Аникеич еще долго одиноко стоял посреди улицы, о чем - то раздумывая, пока совсем не затих где - то за белым бугром тяжелый гул танкового мотора. Затем, глубоко вздохнув, он затушил снегом догорающее кострище и медленно поковылял усталым стариковским шагом в сторону конюшни.
В морозном белом небе скупое и неяркое декабрьское солнце быстро катилось к полудню.
Воспоминания о семье и надежда
Послесловие.
Капитана Зинченко не довезли.
Письма Паулюса и Шмидта, которые не довез Курт, вернулись им в лагерь и фельдмаршал сам отвез их по адресату после своего освобождения.
Митрофан Аникеич, или, как его ласково звали хуторяне, дед Митря, несмотря на сожженные в химатаке под Осовцом легкие, прожил долгую, многострадальную жизнь, сполна отпил все горечи своего времени, как староста при немцах был он судим вернувшейся Советской властью, но вскоре оправдан и отпущен, как не причинивший людям никакого зла, и, на десятом десятке своих лет, уже в семидесятых годах, сидя под покосившимся окошком своей потемневшей хатенки, все приговаривал, кряхтя и глухо постанывая:
- Ить как срослося - то все… Дер - ржава! Э – хе - хе… Вот ить, как повернулося!..
К нему, шустро шкандыляя на протезе, иной раз подсаживался Николай Астахов, единственный из наших героев, вернувшийся живым с той Великой войны, и, по привычке почесывая стянутое старым ожогом лицо, просил прикурить. Аникеич доставал из глубин своего старомодного, еще довоенного пиджачка красную пачку «Примы», спички и, скупо улыбаясь из - под редких выцветших бровей, протягивал их Николаю.
А из толпы шумных детишек, играющих в свои игры тут же на улице, в тени старых акаций и абрикос, выбегала вдруг красивая черноглазая девочка и, уперев тонкие руки в бока, сердито начинала винить деда:
- А ну – ка брось сигарету, дед Коля! Вот пойду и расскажу бабе Марусе! Брось, я сказала! – и, топнув для пущей важности ножкой, нахмурив брови, стояла и ждала, пока дед Коля, виновато усмехнувшись в седые усы, не тушил едва прикуренную «Приму» о край засаленной скамейки.
Предыдущая часть: