Разлом. Маленькая повесть Большой войны - 2

Сергей Галикин

Военные указания и размышления солдат

4

Тихие разговоры в окопе

- Эй, служивый! Слышишь ты меня? Э - эй!.. Да туточки я, ту - уточки!.. – полусонный долговязый полицай вздрогнул и отшатнулся, увидев блестящие бабьи глаза, упершиеся в него из-под белой косынки снизу, из густых зарослей дикого терновника, разлапистых лопухов и высоченных толстоногих будяков. Он машинально передернул затвор винтовки и вскочил с красным от возбуждения лицом.
- Да окстись ты, дурень… Не видишь, баба я.

Дунька, осмелев, уже вышла, отряхиваясь, из зарослей и приостановилась, робко озираясь, в трех шагах от него.
- Тю - ю! Ба - ба! Жива - а…, - и полицай, воровато оглянувшись и закинув винтовку за спину, с нагловатой улыбочкой подался на нее, довольно моргая сонными глазами и широко расставив руки, тесня ее нахрапом обратно в кусты.
- Но - но! Ты не балуй! – она отступила немного назад, погрозив пальцем и выставив перед собой ладони, тоже слегка ухмыльнувшись, - у меня дело есть!..
- Ну так… Шо – ш - ш… Як дило… Наше - ш дило… Молодэ! Иды, молодычка, сюды! – снова подался полицай вперед и было ухватил Дуньку за округлые плечи. Та ловко вывернулась и с остервенением зашипела ему прямо в красную ухмыляющуюся рожу:
- Сказала - не балуй!.. Отвяжись! А то вот Федоту Крынке скажу, он из тебя кишоту - то и выпустит!
- А… хто тоби - Хвыдот? – растерянно заморгав глазами, осторожно и уже потише спросил полицай, еще раз, но уже с опаской оглядываясь вокруг.
- А брательник мово мужика! – со злостью выпалила Дунька, уперев руки в полноватые бока и напирая грудью на полицая, - быстро сюда его зови, с -скотина! И скажи – родственница пришла! Дело, мол, срочное! Да смотри – тихо чтоб! – и, обернувшись в кусты, махнула рукой Марусе, давай выходи, мол.

Федот, смачно щелкая семечки, приторно усмехнулся, сощурив хитроватые маленькие глазки, когда Дунька и Маруся выложили на его ладонь царский золотой червонец. Тут же накрыл его своей большой ладонью и кинул в карман френча, аккуратно застегнувши его на пуговицу. Достал деловито из другого кармана заслюнявленный огрызок химического карандаша:
- Фамилии?
- Чьи фамилии - то?.. – насторожившись, не поняла Дунька.
- Мужиков ваших фамилии, дура! – повысил он голос, масляными глазами бесстыдно разглядывая круглые высокие Марусины груди, вздымающиеся от волнения под узковатой сатиновой кофточкой, чуть заметные бугорки сосков. Но, встретившись с ее холодным взглядом, смущенно отвел глаза.
- Ты че, сдурела, баба?! – отщелкивая семечки, едва взглянул он в список, - ты ж аж шесть фамилий сюды воткнула! Я коменданту как скажу? Не! Не - не. Своих чисто пиши! Вас двое и мужиков двое. На!
- Феденька, касатик, ну…, смилуйся! – Дунька мягко застелила, нагловато улыбаясь и приглаживая его жилистую волосатую руку ладошкой, - да… ить все ж они нашенские, терновские! Тебе - то кака разница-а…, а, родненький?! Сделай божье дело, спаси - и людишек – то от смертушки – и - и… лютой и не забудется тебе - то, - сочно всхлипнув, вдруг притворно и тихонько заголосила она.

Федька стушевался и слегка побледнел. Но тут же выпрямился, узкие глазки его забегали, и, раскрасневшись, он негромко заговорил, подкашливая, запинаясь, мимолетом косясь бесстыже опять на Марусину кофтенку:
- Отчего ж… Не вызволить… Гм… Гм…, да-а. А можеть, еще золотишко имеется?
- Так нету, касатик…
- Ну… И не знаю я… Ну тады… Сама знаешь, нужда наша… Хе-хе… Оно -то и можно, как - нибудь. Вот ежели б… Она вот…

Он слегка кивнул в сторону притихшей Маруси:
- Вот она со мной… Согласилася… Я б ее… обгулял бы…Туточки, ту - ут, недалеко… А ты тут погодь… Нужда ведь… Сама понимаешь…Так, я бы… и…

Маруся задрожала, закрывая лицо платочком, попятилась обратно в кусты.
- На!! Выкуси! – подскочила к нему вплотную покрасневшая Дунька, злобно тыча в нос кулачек фигой.
- Ты чего, старый кобелина, несешь! – неожиданно сорвалась она в шипящий крик, - да она ж девка! Сиротка немая, убогая… За братом вот пришла! За братом своим!! Глаза раскрой! Хреста на вас нету!.. Федот, а?! – вдруг опять стушевалась она, - мы тебя… Богом просим, отпусти ты хуторских, а? Не будь ты злодеем…

Федор задумчиво и равнодушно смотрел уже куда - то вдаль, мимо Дуньки, слюняво щелкая семечки. Так же, не глядя, кивнув на кустарник, невозмутимо хрипловато процедил:
- Ну, тогда ты сама, сука, иди подол задирай…

И, обернувшись к часовому полицаю, так же щелкая семечки, равнодушно сказал ему:
- Ты, Фома… Ежели бабу желаешь, опосля меня тоже пойдешь.

Дунька, опустив голову, постояла малость, поставила наземь корзинку и, глубоко вздохнув, вся пунцовая, медленно пошла в терновник, на ходу дрожащими пальцами расстегивая кофту. Онемевшая Маруся замерла, почти не дыша и часто мигая влажными глазами.

Когда полицаи, войдя за проволоку вместе с десятком немцев и построив тех, кто еще держался на ногах, стали выкрикивать подряд фамилии всех ихних, хуторских, Гришка сразу смекнул, что тут что - то не то. Ну, если на работу, хотя, какие из них теперь работники? Или если на расправу, то почему только ихние, терновские? Он рывком, забыв про боли в суставах, поднялся и стал искать глазами земляков. Игнатка, накануне подхвативший сыпняк, в глубоком беспамятстве уже доходил в уголке под проволочной оградой, посиневшими пальцами царапая в конвульсиях сухую траву, корчась в муках. Остальные, истощавшие, мертвенно бледные, пошатываясь, сходились, услышав свою фамилию. Когда крикнули Астахова Николая, Гришка, недолго думая, толкнул взводного:
- Подымайся, лейтенант! Будешь ты у нас теперя - Астахов!
- А как же… Если…
- Да, как получится! Хужее, брат, уже не будет… Когти рви! Пошли!

И, когда крикнули Игната, схватил Гришка слабыми руками за шиворот первого попавшегося, притянул к себе и, виновато улыбаясь, бросил полицаю:
- Глухой! Контузия, господин… Полицай! Нашенский он… Тоже.

Повесив карабин на плечо, хохол - полицай скоро привел в терновник всех шестерых пленных, где их встретили бледные и в слезах Дунька и Маруся.
- Сказалы воны, - он кивнул в сторону лагеря, - шо хай ваш староста прывызэ роспыску и вы, як пидытэ, шоп по усим хуторам сказалы, хай жинкы та матыри идуть, та забырають своих, а бо воны уси скоро… повыдохнуть тут!
И, тяжко вздохнув, опустив голову, поплелся по едва заметной тропинке обратно.
5

Зима сорок второго года пришла рано, еще не обмели холодные ветра с деревьев рыжую позднюю листву, еще не посохли по неглубоким степным балкам и овражкам кучугуры осоки и полегшего пырея, а уже в начале ноября первые, но крепкие морозы сковали молодым прозрачным ледком здорово обмелевшие за то знойное лето робкие степные речушки и прячущиеся под овражные желтые вымоины ручьи. А в конце месяца дружно, сутками напролет, повалили снега и взявшиеся давить восточные пронизывающие ветры быстро сровняли степь, замуровавши под снег и овраги, и балки, и только торчащие кое - где обледеневшие верхушки скупых кустарников указывали редкому наезднику, куда править уставшую шагать в глубоком снегу лошадь.

В начале октября, в самую слякоть, как - то уже под вечер, залаяли вдруг скопом все терновские собаки и заехали на хутор на двух скрипучих бричках полицаи из станицы. Остановились, пронеся по улице кислый самогонный дух, возле невысоких тёсаных ворот подворья деда Митрохи, галдящим скопом и без спросу прошли во двор. Едва хозяин, кряхтя и пристально всматриваясь в непрошенных гостей, появился на крашеном крыльце, старший, здоровый небритый детина, в черном кожаном плаще, не поздоровавшись по обычаю, рыкнул, выпучив белесые глаза:
- Ты будешь Лозовой… Митрофан? Аникеич?

Дед Митроха, свесив жилистые бронзовые руки, искоса взглянул на непрошенных гостей и кивнул молча.
- Назначаешься отныне тута старостой, дед! И смотри мне!..- сверкнул старший полицай мутными от выпитого без меры самогона глазами, - што б без каких энтих ваших… глупостев!
- Так я… Ст – а - ар я уже…, и силов тех нема, - закашлялся было дед Митроха. Но полицаи уж с хохотом да прибаутками выскочили со двора, хищно растекаясь по хутору.
- Ты, старик…, вот что, - повернулся уже в воротах один, с виду цыган, - ты дюже не артачься, как красна девка. Эвон в Прасолах ить никто так и не пошел в старосты - то. Поостереглись, что власть - то Советов возвернется. Так Управа поставила им чужого, из казачков. Столько народу он тама уже загубил… Почем зря. Соглашайся, дед, не дури, ты все - же свой.

Подошла после первых октябрьских прохладных дождиков да ленивых ночных гроз и посевная.

Со станции казаки привезли на огромных немецких машинах семенное зерно. Отворив скрипучие ворота колхозного сарая, выкатили хуторяне старые конные сеялки, оставшиеся еще от раскулаченных, подтянули, подмазали тавотом, запрягли в них две пары чудом остававшихся еще в хуторе лошадей.

И поехали сеять обгоревшие пашни, какие ближе, какие удалось кое – как, где плужком, где боронкой, а всковырять.

Разговоры ходили разные. Шептались, что немец вскорости собирается церковные, как при старом режиме, открывать школы.
- Так энто надо…, ишшо и самих церквей к таким школам понастроить! – шутили на эти известия хуторские мужики.
- Оно, может, и не надо…, - скрипел старчески, часто отхаркиваясь и крестясь, дедушка Митроха, - сеять проклятому немаку, будь он неладный, хлеба-то… Все одно – враг он, как бы не ластился, уж я - то знаю ево… Да вона, поглядите, - и он показывал на стайки вихрастых мальчишек, крутившихся тут же, на пашне, - их кормить - то надобно… За то и сеемся… А нема – а - к… Слаб он духом - то… Как пришел, так и уйдет. Я в пятнадцатом - то годе на Осовецкой позиции был в поиске и одного их ахвицерика пока дотянул до своих окопов, так он меня, хе – хе -хе.., всего говном своим два раза обмарал. Так-то!
- А от чево же ты, дед Митроха, ево тут же и не кокнул? – горько шутили бабы.
- Дык… Ордена хотелося! Молодой был… Я ж на хутор без ордена и являться не собирался!

А потом тихо спустилась с тоскливого серого низкого неба на хутор Терновый вторая военная зима.

Кто со стеариновыми свечами, кто – со старенькой керосинкой сходились в клуб, единственную добротную хату в хуторе, выстроенную кулаком Рыбаковым в аккурат накануне коллективизации. Самого Рыбакова увезли на выселки, а дом так и остался.

Так и говорили:
- Пойду - ка я ноне в гости… к Рыбачку! Побалакаю с людишками.

Рассаживались на скамьях, перебрасываясь редкими словами, доставали расшитые кисеты и вскоре плотный резковатый дух казенной махры да душистого самосада густо зависал в высоких потолках. Вели в отсутствие чужаков разговоры разные.

Лейтенанта сперва дед Митрофан взял, вроде как на поправку, к себе. А как пошла посевная, как - то вечерком постучался в калитку к Марфуше:
- Выдь - ка, хозяюшка…

Та вначале аж отшатнулась от его слов, стыдливо озираясь по сторонам:
- Что ты, что ты… дед Митроха! Верная я!.. Может, вернется мой… еще… А ты меня… сватаешь, выходит…
И, обхватив простоволосую голову, присела наземь, заголосила тихонько.

Дед Митроха помолчал малость, послушал ее бабьи причитания, по – отечески погладил по голове:
- Ты не скули, бабье дело, оно… известное. Вернется, так вернется. Война… Она все спишет. А пока – во - он, тебе троих… Как - то кормить надобно. Соглашайся, не девка красная… Под мою поруку. А человек он добрый… Хороший человек. Не женатый. Работящий. Глядишь, и приживется…

Молча взбежала она на невысокое крыльцо. На миг оглянулась. Лицо красными пятнами, щеки горят. Чуть заметно кивнула головой.

И стали они с того дня жить вместе. А что там, да как, чужая семья – потемки! Дед Митроха строго запретил хуторянам называть его по званию. Только по имени: Александр. И сам следил, пока все не привыкли. Тот же солдатик, которого Гришка вывел из лагеря вместо умершего Игнатки, как только пошла посевная, пропал из хутора.

Маруська Астахова, как ни расспрашивала, как ни пытала вернувшихся из лагеря хуторских, ничего не смогла узнать про своего Коленьку. Гришка, тот на прямой ее вопрос как-то холодно процедил сквозь зубы:
- Не знаю, не видел.

Дядя Митя, низко опустив голову, промолчал и отвернувшись, тихонько побрел прочь. А тетя Катя, зачем - то утерев платочком вдруг навернувшуюся слезу, шепнула, чтоб никто не услыхал:
- Вернется… иш - шо. Живой он. Жди, объявится.

И больше ничего. Как та глухая стена. Так и жила в незнании, долгими зимними вечерами ревя в подушку, чутко прислушиваясь к каждому шороху за окошком.

Только чуяло, знало ее бабье сердце, что жив он. Да только что – то нехорошее, тяжкое с ним. « Может, в плену еще. Может, раненый. В госпитале или где еще…»

…- И – и - шь, как разопрелся - то, - дед Митроха, деловито работая шилом и пыхтя сладковатой махрой, горбился над одним из стареньких хомутов, раздобытых кем - то из хуторских где - то в прежних колхозных загашниках, - небось, с самой еще Отечественной войны ево мышва на погребке точила. Срам один, а не хомут… Сладу не дам…

- С какой такой – Отечественной? Когда этот.., Наполеон на нас пошел, что ли… - Гришка оторвался от колоды карт, - эк загнул ты, дед! Ха – ха - ха! Ты б еще энтого, Мамая бы сюды припомнил!..

Раздались со всех углов едкие смешки, шуточки.
Дед Митроха медленно отложил в сторону кисет, кряхтя, поднялся и, подойдя к Гришке, глядя прямо в глаза, тяжело опустил ему на плечо узловатую ладонь:
- Ты, милок, молод еще, а я тебе что скажу. Мы в четырнадцатом годе во - от такими же молодцами и шли как раз на… Отечественную войну! Только ее еще тогда называли второй Отечественной, ну да нам - то кака разница? Гордились!

Установилась неловкая тишина. Где - то под полом осторожно скреблась мышь.
- Ты не путай, старик. Импе – ри – а - листическая то была война, дед. Никакая не Отечественная. Ты не обижайся, а ить вы тогда за чужое буржуйское добро воевали!

Гришка твердо взял в руку и убрал со своего плеча узловатую стариковскую ладонь, так же уверенно продолжил:
- А Сталин еще в прошлом годе сказал, что идет… Теперя – именно Отечественная война!

Дед тяжко вздохнул, сел, молча взялся за хомут и снова отложил его. Пожевал губами. В повисшей тишине тяжело упали его глухие, полные обиды слова:
- А чего же вы, добрые молодцы…, врага - супостата через все энто… свое… Отечество протащили уже? До самого Дону, до Волги -матери? А?.. А рази так… полагается на… Отечественной - то войне?! – он поднялся и обвел тяжелым взглядом комнату, - я, сук - кины вы дети, кого спрашиваю!.. А он иш - шо упрекает… Сам у женки под подолом, а враг на Волге стоит. А ить мы, мил человек, дальше Могилева - города немака и не пустили! И мы ить… цельными полками… в плен не бегали! – дед Митрофан, с раскрасневшимся лицом и живо, не по - стариковски блестящими глазами, оглядел хату, будто ища глазами кого - то, - а мы.., да ить мы…, нас ить, - его голос дрогнул, сбился, стал глуше, - нас он газами.., с под - ветра пустил, газы - то, собачий сын!.. А окромя папахи да портянки – ну, кака тады была у бойца от газов - то защита… Нас меньше роты на ногах стоит!.. С нас кожа лезет – шматками, кровища хлещет… Легкие кусками выхаркуем!.. Не видим свету божьего ни хрена! А нам… поручик Егоров, да ка - ак гаркнет на всю глотку:

- Станови - ись! Р – равня - яйсь по фро - онту! Примкнуть штыки, р –ребята - а!! – дед с этими словами устало опустился на скамью и, склоня белую голову, тихо всхлипнул, замолчал, задумался.

Тихо стало в клубе. Лишь за низкими темными окошками, уныло посвистывая, разбиралась тягучая декабрьская вьюга.
- Че дальше - то… было, дедушка? – старший Марфушин сынок, Костик, незаметно пододвинувшись к скамейке, спросил тихим твердым голосом.

Тот поднял седую голову, вытер пустым кисетом морщинистые щеки:
- А что дальше… Ить пошли! – он ласково погладил соломенные Костиковы вихры, - да, видно, уж больно… Некрасивые мы, хе – хе - хе, были… тады – немаки от нас как кинутся тикать! Цельный полк рванул из траншей от… Нашей, одуревшей от газов полуроты. Потом мы назад пошли. А те, какие нагинались пить из луж - то, водица - и та желтая стала! Так те пропали… И там газом все протравлено было. Но крепость Осовец – мы отстояли! – он всхлипнул и утер рукавом повлажневшие блеклые глаза, -так то. А вы - ы… Энтих засранцев – колбасников боитесь?! Тишу безродного, юродивого стрельнуть – тут они… не промахнутся, кур – р - вы, прости и помилуй мя, Господи... А супротив русского штыка – ить те же засранцы.

В тот морозный вечер все как - то необычно рано и все больше – молчком, в тяжких своих думках, разошлись. Дед Митроха все мешкал, собирая свой нехитрый инструмент, обрезки кожи и куски суровой нитки.

Пришлось вдруг на думку, что привез нынче полицай из станичной управы приказ подать списки желающих выехать в Германский Рейх на работы и проживание.
- А ежели не найдутся… Желающие? – прочтя, спросил дед Митря.
- Тогда мы сами их найдем! – грубо оборвал его полицай.

И когда уж запирал ржавым амбарным замком клубную дверь, сухо покашливая и сердито бормоча что - то под нос, Гришка Козицын, поднявшись со скамьи под окошком, виновато обозвался из темноты не своим, каким – то глухим голосом:

- Ты энто…, не серчай ты, дед Митря! Не со зла ить мы… Да, кабы комсостав нас тогда не бросил… То и…- и вдруг осекся под тяжелым стариковским взглядом:
- Ну, сами ж сказывали. Комиссар ить остался с вами? Вас, ребятки, не комсостав бросил… От вас ноне сам Христос отвернулся! – и, размашисто перекрестясь, поковылял угрюмым шагом вдоль заснеженного плетня.
- С - сам же…ты… гуторил, не раз, - уже почти по - детски всхлипывая, с укором догнал его густой Гришкин басок, - ваши ить… вас не бросали!
- Точно! Наши офицерики… царские, наоборот, завсегда наперед лезли, - дед Митря приостановился и, крестясь в черное от непогоды ночное небо, приглушенно добавил:
- Потому и выбиты, почитай што все, к семнадцатому году и оказалися, царствие им небесное, страдальцам! Некому стало армию - то держать…

Во мраке декабрьского морозного вечера с восточной стороны хутора, над белой целиной, над засеянными всем миром озимками пронесся вдруг протяжный дальний орудийный гул.

6

Размышления о войне

Немецкая рота выбрала себе позицию так, что к ним ты незаметно не подберешься. Самая безопасная позиция. Поставили по флангам пулеметы и – им хоть бы хны! Гогочут, играют на гармошках своих губных, костры жгут, видать, тушенку греют, суки… Шнапсом пробавляются. Всю ночь напролет ракеты пускают, забавляются. А им – казакам да калмыкам, досталось открытое пространство, голая землица, вдоль зарослей сухого прошлогоднего камыша, тихо качающегося на колючем степном ветру, набегающем с незамерзшего пока еще Маныча. Тут не то, что вечерять – пошевелиться опасно, до большевиков и ста метров нету! Самих - то их не видать, в камышах засели, но стоит приподняться – тут же открывают бешенную стрельбу. Да, и если пойдут на прорыв, а они точно рано или поздно пойдут, как крыса, зажатая в угол, то тут до немчуры далеко, а их, казачков, или калмыков, они никак не минуют!

Николай осторожно перевернулся на спину, пытаясь хоть как - то размяться, согнул затекшие руки и ноги. Небо, с вечера глухо затянутое низкими ноябрьскими тучами, вдруг ближе к полуночи очистилось и высветилось тысячами песчинок звезд. « Где - то под этими же звездочками и ты, милая голубка моя, Маша. Горюешь ли? Ждешь ли еще? А, может, дал - таки Господь, и ты беременная уже? Наши хуторские, наверное, все в лагере еще летом повымерли. Рассказывали, там, кого сыпняк не прикончил, немцы просто перестреляли, да и все. Без канители… Зараза» - Николай расстегнул петли кожуха и осторожно извлек из нагрудного кармана мундира Марусину карточку. Сквозь тусклый свет звездного неба глядело на него родное, одно на всем белом свете, любимое лицо с чуть заметной робкой улыбкой. Глубоко вздохнув, положил карточку обратно, поглубже, в самое свое тепло, поближе к сердцу.

Третьи сутки сильно потрепанный и наглухо зажатый в приманычские камышовые плесы разведывательно - диверсионный отряд Красной армии, пришедший со стороны Астрахани, яростно отбивался от наседающих немецкой роты да двух спешившихся эскадронов казаков и калмыков. Деваться большевикам тут некуда, с трех сторон пулеметы, за спиною – грозно и бесприютно гудит по ночам, гонит серую волну на голый берег холодный бескрайний Маныч.

- Туточки им, нехристям, три дорожки, - смеется, топорща густые свои усы, есаул Рябоконь, - и все ведут прямо на виселицу! Одна – на калмыков, да те их и стрелять не станут, живьем шкуры посдирают! А – ха – ха – ха – ха - а!! Другая – к немчуре на поклон, авось сразу не кончут, малость помучают!.. Ха – ха - ха!.. Ну, а третья дорожка – известно, к нам, все ж свои, русские, хоть и казачьих кровей! На милость! Может, и помилуем! Отпустим краснопузых с миром!.. Ну, может, малость жилы подрежем!.. А – ха – ха – ха – ха – а - а!!. Или дожидаться им туточки, пока Маныч замерзнет!

Уже на несмелой зорьке, когда до невозможности тянуло на сон, на позиции калмыцкого эскадрона раздался какой - то шум и крики, грохнул одинокий выстрел вроде как из нагана, потом все стихло.
- Видать своей бузы опять надрались! Али нашей водки! О - ох, и публика! Астахов, Дорохов! Быстро туда, узнать, что там! – глухо прошипел откуда - то из темени подползший Рябоконь.

Хорошо сказать, быстро! Уже виднеется здорово! Высунь только голову, из камышей вмиг разнесут!
Николай скатился в неглубокий ерик и скоро пошел вдоль берега, согнувшись почти вдвое. Невысокий малозаметный Дорохов – юркнул за ним.

На позиции калмыков отчего - то резко пахло паленой тряпкой и луком. Они сидели вокруг костра, тихо переговариваясь. Винтовки были кучей небрежно свалены чуть поодаль.
- Малой ихняя… Ах ты - ы!.. Шайтан!! Во - он оттуда выскочила… Хотела во – он туда обойти!.. Шустры - ый!.. А ты Басана не проведе – е -ешь! Басан, как кот, спи - ит, да ви – и - дит, она хорошо видит! - тонким голосом загнусавил старший калмык, широколицый, в огромной лисьей папахе и новеньком желтом, изрядно замызганом полушубке, показывая скрюченными пальцами Николаю на камыши, - к своим, видать, шла… Наган у него! Нашего больно ранила… Во - он, - он кивнул головой на одного из своих, низкорослого краснолицего крепыша, - брата его ранила! Кирдык теперь эта малой делать будем!.. Живую резать, собаку, будем! - перешел он на хриплый шепот, проведя ладонью по горлу.

Опустив голову, весь мокрый, со скрученными за спиной руками, молча шмурыгая носом, сидел на глиняной кочке мальчишка лет двенадцати, одетый в великоватый, явно со взрослого плеча, замусоленный ватник, перетянутый матерчатым солдатским ремнем и разбитые порыжевшие кирзачи. В отблеске костра, на фоне собственной дрожащей тени, он казался совсем маленьким и бессильным.

Здоровенный калмык с засученными рукавами, ухмыляясь и что - то бурча себе под нос, картинно точил о брус большой нож - кончак. Другие, человек семь - восемь, расположились неподалеку, сквозь едва заметные щелки закисших глаз равнодушно наблюдая за происходящим. Басан, подмигнувши Николаю и приторно - ласково улыбаясь, наклонился над самым ухом мальчугана:

- Я твой спина… малой, кр – р - расная звездочка резать буду!.. Я твой яйца тоже… мало - мало резать буду… Голова тоже… резать мало -мало буду… В Маныч ракам… кидать буду! А потом, - он резко выпрямился и махнул рукой в краснеющую на востоке несмелую зарю, - иди!! Сталинград иди! Свой Сталин иди! Жалуйся! Басан добрый, Басан отпускала…

Калмыки дружно хохотали и негромко переговаривались по - своему, слюняво лузгая тыквенные семечки. Вся позиция забросана пустыми бутылками, каким – то рваньем, золой от кострищ.

Николай брезгливо поморщился, перекинув за спину трофейный автомат, присел напротив пацана. Тот еще ниже опустил голову, втянул ее в плечи.
- Ты, хлопец, оттуда? – кивнул головой в сторону темных плесов. Мальчишка только сопел и угрюмо молчал.
– Ты слышишь, что они хотят с тобой… Сделать?.. Я вот выручить тебя… Попробую, – вдруг неожиданно для самого себя негромко проговорил Николай, - только ты, брат, не молчи. Хоть что - нибудь, да говори… Мне!.. Сколько их… Вас там? Патроны есть ишшо?
- Не знаю, - давно севшим низким голосом чуть слышно проговорил подросток, - может, человек сорок…

И, вдруг высоко подняв голову, уже твердо добавил:
- Я пионер и смерти… не боюсь!.. Мне… Родина дороже!
- Эх ты - ы… Не боюсь…

Николай, разогнувшись и машинально поправив на плече ремень ППШ, повернулся к калмыкам:
- Послушай, Басан! А ить я за энтим самым лазутчиком и пришел. Во – о - он, видишь, труба на немецкой позиции? Там, через нее смотрит на нас с тобой немецкий полковник, герр оберст, – он, хитровато подмигнувши, усмехнулся, - и тот самый герр оберст видел, как вы пацана энтого споймали! «Иди, - говорит он мне, - казак, приведи его, энтого мальчишку на допрос ко мне! Мне, мол, «язык» от тех красноармейцев, ой как нужен! А Басану - герою скажи, что он, полковник, похлопочет, чтоб Басана скоро наградили орденом для восточных солдат!» Во как!

Басан посуровел и задумался. Желваки на его скулах нервно задвигались. Погрозил недоверчиво пальцем:
- Э – э -э!.. Басан не дурак! Басан хитрая, однако. Как полковника увидала… Темно же было, однако.

Тут нашелся Дорохов:
- Та… Ты что, Басан! У него же та труба, как у снайпера, она и ночью видит! Шайтан – труба! Давай - давай, не рассуждай, немцы ждать и шутить не любят! Подымайся, пацан! – и он картинно уперся стволом карабина в бок пленному. Тот неуверенно поднялся.

Тут из окопчика, накрытого камышовыми матами, наподобие небольшого блиндажа, откинув полог, показался седовласый старик - калмык. Тщательно вытирая окровавленные руки о полы длинной, не по росту, шинели, он что - то коротко буркнул Басану, опустив взгляд. Никто не успел опомниться, как низкорослый крепыш, брат раненого мальчишкой калмыка, дико взгвизнув, выхватил у здоровяка нож - кончак, подскочил к пленному и с размаху ударил его в грудь… Голова мальчишки повисла и он упал, как подкошенный.

Николай, от неожиданности опешив, машинально сдернул предохранитель ППШ и дал в упор короткую очередь от живота. Краснолицый, переломившись, упал. Остальные калмыки попадали лицами в землю, прикрывая, как при бомбежке, ладонями затылки. Развернувшись, Николай выпустил пару пуль в оцепеневшего Басана. Теперь уже и Дорохов, не целясь, с руки, держа кавалерийский карабин на весу, уверенно опустошил в них всю обойму.

Со стороны немецкой позиции взлетело несколько осветительных ракет. Гулко ударил по темным камышам трассирующими станковый пулемет.
Оттуда сердито, короткими очередями застучал «Дегтярев».

Схватив окровавленного пацана в охапку, Николай ломонулся вниз, под спасительный берег, Дорохов молча побежал следом.

Когда стрельба стихла, упали в молодой овражек разом.

В свете уже зорюющего неба Николай силился разглядеть побелевшее лицо мальчишки. Тот уже не дышал. Только дрожали кроваво запенившиеся детские еще губы, заострился нос да стали тускнеть широко распахнутые глаза.
- Он же его… Зарезал… Слышь, Дорохов… - Николай с немым вопросом во взгляде отрешенно смотрел в никуда, - зарезал… А мы… Нашего пацана… Эта тварь… А мы с тобой, Дорохов…, два здоровых мужика… Не спасли… Ничего поделать… Не смогли!! Уроды, твари…

Дорохов угрюмо молчал. Он привычным движением закрыл мальчишке уже остекленевшие глаза. Вздохнул, отвернулся:
- Парнишка - то… От краснопузых шел. Ихний. Был… вроде. А ить… жаль, все одно. Жаль.
Паренька молча зарыли они в этом же овражке.

« Весной талая вода размоет, надо бы повыше, - сообразил вдруг Дорохов, - там вон, на пригорке».
Отрыли еще теплое щуплое тело. Перенесли бережно. Опустили в могилку, поглядывая на светлеющее небо, стали торопливо забрасывать комьями глины.

- Н - не могу!!.. – вдруг сдавленно прошептал Николай, - не могу я!! – сорвался он в крик, - не могу я больше, Дорохов!!. Слышишь ты, Дорохов?!! И - ихний! На – а - аш!.. И – и - хний, на – а - аш!!! Твою - ю мать!! Да сколько ж можно?!.. Все – е - е!!! Ему ить… Родина дороже! И те… В лагере!.. Што осталися в лагере! А – а – а - а!! Хватит с меня – я - я!..- и, упав на сухую холодную землю, уткнувшись лицом в рыжую прижухшую траву, разрыдался, как ребенок, остервенело деря черными пальцами сухую овражную глину.

Дорохов молча положил на могилу кусок дикого камня:
- Прими, Господи, убиенное дитя и упокой ево душечку…

Солнце, скупое ноябрьское солнце лениво поднималось над притихшей степью. Овраги, сбегающие к Манычу, проступили черными рваными разрезами.

На позицию пришли молча.
Николай целый день не проронил ни слова. Его лицо посерело, глаза впали. Рябоконь спросил Дорохова, что, мол, там было - то?
- Да, калмыки, своей бузы нажравшись, ни с того ни с сего открыли огонь по нам.
- И што?
- Как это што? Пришлось положить их… Малость.
- Ну, ежели самую ма – а – лость, - расхохотался есаул, - то и хрен с ними, нехристями!

Следующей ночью, когда желтая на мороз луна скрылась за тяжелыми тучами и шумно по камышам заморосила тягучая холодная моква, неслышно подобравшись к калмыцкой позиции на бросок гранаты, советские разведчики вырвались из окружения и, оторвавшись по недоступным для лошади мелководным манычским плесам от преследования казаков, ушли на восток.

Эскадроны казаков и калмыков в тот же день немцы спешно отправили на север, в район Тацинской, для прикрытия аэродромов, оказавшихся вдруг всего в сорока километрах от линии фронта. Раньше так близко к передовой эти ненадежные войска немецкое командование не подпускало, используя их как конвойные или карательные в глубоких тылах Вермахта. Но итальянский фронт под ударами русских танковых корпусов быстро разваливался, войск катастрофически не хватало.

Немцы в отчаянии полдня палили из пулеметов по плесам, а потом зажгли пустые уже камыши и доложили командованию об очередной уничтоженной разведгруппе Красной Армии.

7

Разговор о продовольствии

«…Боже мой, как она ноет, эта старая шелонская рана! Неужели она так и будет теперь болеть всю оставшуюся… жизнь?.. Жизнь… Вы сказали «жизнь»?! А Вы забавный, дорогой Курт…»

Надо же, попасть в русский плен, да еще накануне Рождества! Думать о какой-то жизни…», – Курт горько усмехнулся и попытался вытянуть порядком затекшие ноги под толстым слоем этой прелой соломы. Но, упершись одеревеневшими носками сапог в передок саней, оставил это бессмысленное занятие. Угрюмый русский, может быть, партизан, а может и нет, непонятно почему не пристреливший тут же, а подобравший его на месте падения самолета, изредка оборачиваясь, косится и молчит всю дорогу.

Дорога? Да нет здесь никаких дорог в обычном понимании европейца! Здесь унылая однообразость, белая, сливающаяся с сероватым горизонтом равнина, незримо летящая навстречу. Для него, природного немца, привыкшего к небольшим территориям, ограниченному пространству, здесь, в России, все расстояния кажутся бесконечными… Это так противно – осознавать свое жалкое нынешнее существование, вынужденное пребывание в невероятной глубине этой дикой пустынной степи! Ужас усиливают унылые картины монотонного русского ландшафта, который особенно угнетает тебя, начиная с мрачной сырой осени и всю томительно долгую зиму с лютыми морозами и пронизывающими до костей колючими ветрами. Ты чувствуешь себя ничтожеством, такой песчинкой мироздания, навеки затерянной в этих просторах… И как-то незримо, но уверенно в тебя вселяется сперва невероятный ужас, животный страх перед всем этим, сменяющийся в конечном итоге самым полным безразличием к происходящему.

Когда, после ликвидации лагеря и недельного карантина их с Артуром неожиданно отправили в Сталинград, где в результате работы русских снайперов стал наблюдаться невероятный недостаток офицеров, и они попали в самое пекло кровавых городских боев, тяга, молодое и вполне естественное желание жить еще как - то толкало его на дно окопа при каждом свисте русской мины. Но это продолжалось недолго. А потом, порожденная ежедневным, ежеминутным холодным дыханием смерти пришла апатия, глуповатое, лишенное всякого здравого смысла, безразличие. Они незаметно для себя смирились с той мыслью, что так же как и все, обречены и останутся здесь навеки. Ибо никогда не было, нет и не будет выхода из Ада !

В прошлый четверг неожиданно пропал Артур. У него с некоторых пор стала мучительно проявляться дизентерия и долгое отсутствие друга вначале не вызвало особого беспокойства. Но стали спускаться унылые морозные сумерки, а его все не было. Курт обошел все позиции полка, осторожно обследовал даже те места, которые простреливались снайперами. Все тщетно.

В последние дни он совсем сник и Курту стало казаться, что тяжелая невозвратная депрессия угнетает его гораздо тяжелее, чем приступы кишечных колик. Он мог часами, уставившись бессмысленными глазами в мутное небо, молча сидеть на дне траншеи, беззвучно шевеля почерневшими губами. Курт присаживался рядом и они молчали вместе. Однажды, когда едва стихли последние взрывы очередного артналета, Артур еле слышно, но твердо проговорил, но не ему, своему товарищу, а, скорее, самому себе, в пустоту:
- Да!.. У них это… есть. У нас – этого нет. И в этом весь смысл…
- Ты о чем это, друг? – Курт заботливо поправил его завернувшуюся шинель, покрытую, как и у всех, струпьями старой засохшей глины, - у кого… Это есть?
- У них, у русских… У них, дорогой Курт, есть оружие…, которого нет ни у одной армии мира… Ни у одного другого народа. Ни у одного… Знаешь, что это за оружие? Это Терпение и Прощение. Они терпят, по -своему, дико, по - звериному терпят и переносят то, что не под силу нам, немцам… Или полякам, французам… Но они же и могут прощать то, друг мой, чего тебе не простит ни один другой народ. Толстой не зря родился именно в России. Терпение и Прощение… В этом их сила! И поэтому они всегда, в конце концов, одерживают верх, побеждают…

Артура на следующее утро обнаружили санитары, явившиеся за очередными умершими. Он незаметно отполз от позиции в сторону русских окопов и, накрыв собой пистолет, чтобы никто не услыхал выстрел, выстрелил себе в сердце… Курт, простившись в последний раз с товарищем, после того, как санитары уехали, в горячке сел было писать письмо его матери и сестре в Гамбург, чтобы хоть как - то утешить их и уже почти закончил, но вдруг вспомнил, что и их сильно поредевший полк, и их дивизия, и вся Шестая армия уже почти полмесяца, как в полном окружении и никакие письма никто и никуда уже не отправляет…

В глазах у него все стояли большие жирные вши, деловито копошившиеся в голове давно остывшего трупа товарища… И тогда он в первый раз на этой войне, обреченно опустившись на загаженное дно траншеи и обхватив косматую голову руками, беззвучно заплакал.

А потом случилось… Чудо! Он всегда был прагматиком. Он часто разделял взгляды материалистов. Он никогда не верил в чудеса.

Но чудо произошло. И оно произошло только с ним. Единственным из этого вымирающего человеческого скопища в отвратительных окопах Сталинграда.

Неожиданно возникнув из ниоткуда, вестовой офицер СС из штаба дивизии, вяло козырнув, с сумрачным выражением на сером лице, протянул ему приказ срочно явиться в штаб армии.

Уже после полудня его, плотно прикрыв дверь комнаты, принял сам генерал - лейтенант Шмидт, сухощавый, с прямым носом и выраженным гамбургским говором:
- Курите, штандартенфюрер? Я слышал, Вы тоже предпочитаете «Юно»… Как поживает наш старый прусский служака, дядюшка Йозеф?
- Благодарю, господин генерал - лейтенант! Дядюшка здоров.
- Будете в Тироле, непременно передайте ему мои самые лучшие пожелания…
- Мы будем там с Вами вместе, господин генерал - лейтенант!
- Ну, это теперь вряд ли… - Шмидт глубоко вздохнул и отвернулся к зашторенному окну.

Наступила неловкая тишина. Лишь где - то в отдалении, не умолкая, глухо рокотала русская артиллерия. Генерал тоже закурил, неспешно прошелся по комнате. Казалось, он о чем - то мучительно раздумывает. Наконец, он кивнул в сторону обитого старым потертым драпом кресла:
- Присядьте. Я, простите, совсем забыл, что Вы были ранены, а Вы не носите нашивки за ранения… Но я заметил Вашу хромоту, когда Вы вошли. Все еще болит?
- Почти нет, господин гене…
- Присядьте - присядьте… И оставьте же наконец этот официальный тон. Ведь мы с Вами… Родственники, не правда ли? – Шмидт грустно улыбнулся, и тихо продолжал - и я позвал Вас, Курт, в этот тяжелый час… По одному очень важному делу. Буду краток. Готовы ли Вы добросовестно исполнить одну мою личную… Просьбу? Мою и… Командующего Шестой армии?.. – он помолчал и добавил уже тверже:
- Ну, и секретный приказ командования? Только сидите, прошу Вас…

Но Курт все же вскочил и щелкнул каблуками:
- Все, что прикажете, господин генерал!

Глухие удары тяжелых русских орудий все громче и ближе. Скоро оборону держать станет просто некому. Манштейн, умница Манштейн - и тот мощным танковым клином Гота не смог пробиться им на выручку. Да и они не смогли организовать встречный удар. Чудовищная, неожиданная… Катастрофа!
«Теперь даже самый последний обозный солдат понимает – Сталинградская кампания окончательно нами проиграна!» - записал в своем дневнике Паулюс. Дело даже не в слабых флангах… Заработал принцип сжатой до предела пружины: она со скрипом стала разгибаться, пока медленно и неуверенно. Но это пока! И где остановится теперь ее неумолимое обратное движение? В Ростове? Харькове? Лемберге? Под Варшавой, как в двадцатом году? Или… Он затушил сигарету и резко поднял голову:
- Дело вот в чем, дорогой Курт. Незадолго до того, как замкнулось под Калачом кольцо нашего окружения, из ОКВ прислали новейшие штабные телетайпы. Таких пока нет ни у американцев, ни у англичан, ни, тем более – у русских. В ОКВ, как всегда, поторопились… Теперь вот, не далее, как вчера вечером пришел приказ перебросить их из котла в Тацинскую, ибо Сальск уже закрыт, и далее - в Берлин. Во избежание их захвата русскими. Просто взорвать их здесь - нельзя, они уникальны. И невероятно дороги! Паулюс обратился ко мне с просьбой найти… Достойного офицера, который …Сделает все, чтобы это оборудование не попало в руки врага! И мой выбор пал именно на Вас, штандартенфюрер. Сегодня же Вас отвезут с этими телетайпами в Гумрак, на наш единственный действующий пока аэродром в Питомнике, а завтра на рассвете, пока русские не летают, Вы увезете их на штабном самолете в Тацинскую. Ну, а далее – в Берлин. И помните, при угрозе попадания телетайпов русским – Вы будете обязаны… привести в действие мину, которая находится с ними в ящике. Фюрер и Рейх не забудут Вас, штандартенфюрер.
- Я готов выполнить свой долг до конца, герр генерал! – Курт, не понимая, почему именно ему выпала такая честь, вытянулся и вскинул руку в партийном приветствии в сторону большого цветного портрета Гитлера, висевшего на стене.
- Прекрасно. Хотите выпить? Есть хорошая трофейная водка. Русские называют ее «Ри – ко – ф – ка»!
- Для меня большая честь выпить с Вами, герр генерал – лейтенант! За нашу победу!..

Потом Шмидт усадил гостя опять в кресло, присел и сам. После некоторого молчания, сведя тонкие пальцы рук вместе, он слегка дрогнувшим голосом тихо заговорил:
- Должен признаться, Курт, и не сочтите, пожалуйста меня малодушным, обстановка такова, что… Мы с Командующим уже вряд ли выберемся отсюда. Сегодня, оставшись наедине, Паулюс просил меня… Выстрелить в него… Если уже не будет…, ну, Вы понимаете.., иного выхода. Да - да! И… У нас, то есть у меня и генерал - полковника Паулюса, есть к Вам…, уже не приказ…, а просьба, мой дорогой Курт. Личная просьба! Ведь Вы – это последняя возможность… Для нас.., хоть как - то, в последний раз, связаться со своими… Родными. Там, в такой теперь далекой Германии…

Он закашлялся и вдруг рывком выпил со стакана остатки водки.
- Вы отвезете наши с Паулюсом письма. Моей дочери в Гамбург. И его жене, Елене - Констанции в Берлин, на Александерплатцт. Это… Прощальные письма, Курт… И помните, лучше пусть они попадут в руки русских, чем гестапо. Удачи, штандартенфюрер и помогай Вам Бог!

Штабная «Катилина», едва рассвело, легко оторвалась от взлетной полосы и вскоре в узком иллюминаторе все слилось в каком – то мутной беловатой мгле.
8

Смех и приказ о воде

Небольшая итальянская часть, ярким морозным январским утром неожиданно въехавшая в хутор на трех санях, запряженных изнуренными, истощавшими лошадьми, больше напоминала разноцветную толпу бродяг. Поверх изодранных шинелей на некоторых рваные, засаленные, местами обожженные ватники, лица по самые глаза закутаны такими же грязными платками, на ногах рваные старые порыжевшие сапоги с болтающимися подметками. Все в заношенных трофейных шапках - ушанках. Оружие свалено кучей на одних из саней и ничем не прикрыто.

Голодные, обреченные глаза выдавали в них крайнюю степень усталости от тягот военной жизни.

Зло ругаясь и наперебой хрипло кашляя, они бесцеремонно ввалились в крайние хаты, немецкий офицер, каким – то образом оказавшийся с союзниками, достав из кармана явно великоватого ему косматого кожуха книжечку - разговорник, обратился к шедшей к колодцу, как раз переходившей им дорогу Дуньке:
- Эй, эй! Фрау, эй!.. «И - ди… су - да!» Битте, битте…, фрау! Битте!

Дунька, злая от своих житейских невзгод, презрительно окинув взглядом эту разношерстную толпу, напоминающую цыганский табор, не выдержала и огрызнулась:
- Это ты битый, фриц. А меня мой мужик с роду не тронул!

Опустивши наземь коромысло с пустыми ведрами, она остановилась, а офицер глухо спросил:
- Где… есть… дом…, ваш… ста – ро - ста? – и, еще раз мельком взглянув в разговорник, повторил:
- Я, я! Гут! Ста – рос - та?!

Мокрые спины лошадей густо паровали на утреннем колючем морозе. Они жадно хватали хлопья снега и нетерпеливо переминались, дружно фыркая и роняя клочья беловатой пены с темных подрагивающих губ.
- Ишь! Кони - то как вроде загнанные… Как всю дорогу наметом, небось, шли, - проговорила про себя Дунька, - откуда ж прыть - то такая… Старосту вам?
- Я - я!! Ста – рос - та! Я! Во ист… герр старо - ста?
- Да вон он и сам - то к вам правит, Аникеич - то наш! И откуда ж вы такие - то… Потрепанные!
- А ну, иди - ка, ты, Дуся, куды шла да не болтай лишнего!.. – дед Митрофан, в старенькой фуфайке, покряхтывая остановился перед офицером, неловко приложив ладонь к косматому треуху:
- Я и есть староста, господин офицер!.. Чего надо - то?
- О! Гутен таг, гутен таг, герр… ста – ро - ста! – облегченно улыбнувшись, сбиваясь, затараторил тот, быстро листая разговорник, - да – вай! е -да? Мя - со?! Зуп! Унд… но – ш – ле - ег ? Я - я! Нош – ле - ег! - показав рукой в изодранной голице на дымящиеся спины лошадей, добавил уже спокойно:
- Унд… се - но!.., корм! Я – я - я! Ко - рм!
- Ага, значится… заночуете. А и назавтре тронетесь…- Аникеич, окидывая хозяйским взглядом добрых лошадей, неожиданно развернулся и приказал разинувшей рот Дуське:
- Дуй - ка ты, Дуняша, по над хатами да накажи всем, а особенно бабам, девкам да нашим мужичкам – не высовываться! Сидеть тихо!!…

Офицер, едва войдя из сеней в горницу, с изумлением взглянул на Аникеича, истово перекрестившегося на темные образа в углу.
- Зон? – мельком взглянул он в сторону портрета молоденького лейтенанта Красной Армии, стоящего на подставке на столе.
- А то кто ж… Сын.

Немец понимающе едва заметно кивнул. Он устало опустился на скамью у зашторенного цветастой занавеской окна. На его посеревшем, не по годам морщинистом лице четко обозначились широкие скулы. Весь его вид говорил о недавно перенесенных тяготах. Он, расстегнувши петли кожуха, уронил голову на грудь и прикрыл глаза.

Аникеич засуетился у печи. Вынул из припечка еще теплый чугунок, достал с полки полуштоф с маслом:
- Што ж, герр офицер. Кушать будете? – окликнул он, медленно распрямляясь.
- А… Вас?
- Кушать – кушать, брот, мильк, - морща широкий лоб, вспоминал дед давно позабытые слова.
- О, найн, найн!... Данке…. Найн, - немец, устало оглядывая комнату, попробовал кисло улыбнуться.
- Што – шлехт?..- свесив руки на колени присел напротив и Аникеич.
- О! Я, я… Зер шлехт. Шталинград! Шлехт! Майне зольдатен, зи зинд… итальяно – ауф шлехт!.. Зольдатен… Дуче!..- он укоризненно покачал головой. Его небритое лицо исказила брезгливая гримаса.
- А – а - а… Итальяшки?
- Ja, ja, ein erbarmlicher Anblick. Vieh, mit einem Wort! « - Да – да, жалкое зрелище. Скоты, одним словом!» (нем.)
- Вот и я тоже… Слышу – гремит по ночам - то… Ага. Ну, думаю, бьют ить наши – то, - тут он осекся, но увидев, что офицер, прислонившись спиной к стене и уронив на грудь голову, впал в глубокий сон, медленно поднялся и тихонько вышел в сени.

Уже незаметно спустились на притихший хуторок ранние декабрьские сумерки. Посыпал с мутного неба мелкий колючий снежок. Аникеич, шумно хрустя по свежему насту стегаными валенками, прошел мимо тех крайних хат, куда они с офицером еще днем определили солдат. В одной из них одиноко доживала свой век Явдошка, глухая, но незлобливая старуха, помнившая еще правление «царя Ляксандры». Ее Аникеич тихо спровадил к Дуньке, соседке, уговорив только ему одному понятным языком. Другая хата принадлежала партийному колхозному бригадиру Лозовому, сам бригадир пропал где - то на фронте еще в прошлом году, а его жену с двумя детишками этим летом отправили в эвакуацию. Но к хате Аникеич никого не подпускал, держал все в исправности.

В обеих хатах было тихо, мирно подымался дым над трубами, окошки не светились.
« Дрыхнут с дороги… И ни тебе часовых, ни сторожа… какого», - пожав плечами и потоптавшись под окнами, Аникеич решил сходить на конюшню, проверить лошадей, и своих и пришлых. Со стороны Тацинской сквозь ночь неясно пробивался глухой грохот, то смолкая, то возобновляясь.
«Никак, где - то бой пушечный идет…, - мелькнуло в голове, - только вот, откеля туточки взяться - то ему?»

Старый почтальонов мерин, не призванный в армию по старости да слепоте на один глаз, поднял косматую голову, навострил уши и приветливо зафырчал, почуяв в вошедшем знакомого человека. Открутивши фитиль керосинки, Аникеич наклонился над яслями.
- Ты, дедушка Митроха, токмо не обижайся… А ить я, когда по осени тебя просил от бригадира… колесо на бричку… Ить рассохлось же колесо… Ты… Не да - ал! А ить немчуру запустил, во двор - то… Добрый такой? А мне не да – а - ал…

В тусклом свете керосинки из темного угла выдвинулась неясная фигура, отбрасывая качающуюся тень. Из других углов тоже молча вышло еще двое. Дед Митроха, щурясь, силился узнать, кого там леший принес, но ни по голосу, ни по силуэтам не признавал никого. И вдруг горло сдавила вожжа, что - то глухо ухнуло по голове и старик как в темный овраг провалился в небытие…

9

Поиск воды и ранения в бою

Где - то за белым, как молоко, бугром уныло заголосил одинокий волк. Лошадь резко дернулась и, поведя в ту сторону ушами, опасливо косясь лиловым глазом, прибавила шаг. Курт еще там, в холодных окопах Сталинграда, хорошо научился распознавать этот полный голодной тоски вой. По ночам одичавшие своры собак смело подходили со стороны нейтральной полосы прямо к позициям, выискивая в снегу ту свежую человеческую плоть, что оставалась после кровавых и бесплодных дневных атак. Как - то, поднявшись вслед за зеленой ракетой, их батальон неожиданно попал под огонь невесть откуда взявшегося Т - 34, из развалин фабрики ударившего картечью. Атака захлебнулась, в окопы мало кто вернулся и той ночью эти твари пировали, как на свадьбе! Из экономии патронов, отгонять их пулеметными очередями категорически запрещалось, как раньше.

- А зачем? - на полном серьезе однажды спросил, скорее сам себя, а не Курта, ротный Эрих, задумчиво глядя в никуда, - ну и пусть себе… хоронят… Что толку, что русские, здорово рискуя, ночами оттаскивают своих покойников? Говорят, они наловчились перегонять их… На мыло! – и дико расхохотался, обнажив ряды желтых от табака крупных зубов.

Курт снова попробовал пошевелить ногами – бесполезно, они не слушались. Он тяжко вздохнул и прикрыл глаза, ибо колючие охапки сухого мелкого снега из - под копыт лошади теперь полетели ему в лицо.

Когда их маленький штабной самолетик, медленно набрав высоту, поднялся над облаками, болтанка уменьшилась и он, потеплее укутавшись в громадный трофейный тулуп, попробовал подремать. Все равно, летчик - итальянец ни бельмеса не понимал по - немецки и только угрюмо кивал на реплики Курта. Прошло около часу полета. Неожиданно самолет всем корпусом сильно дернулся и задрожал, как живой. Пилот, грустно усмехнувшись, показал рукой вверх и влево: со стороны утреннего солнца, блестя плоскостями, на них заходил невесть откуда взявшийся тупорылый русский истребитель. В следующее мгновение Курт в ужасе увидел, как полетели крупные щепки от верхнего крыла их биплана, брызнуло от мотора масло на фонарь кабины и вдруг стало непривычно тихо. Итальянец, сочно по - своему выругавшись, кивком показал на мотор:
- Баста!.. – и скрестил два указательных пальца обеих рук.

Русский истребитель, сделав свое дело, ушел так же неожиданно, как и появился. «Каталину» от него спасли низкие мутные облака, в которые она провалилась, едва заглох мотор. Земля, слабо различимая в сверкающем белом тумане, стремительно приближалась.

10

…- Во – о - он, вишь, огоньки мелькают… Иш - шо, вон… и вон, - Николай поднял руку, провел по горизонту, - энто станица… Скосырская. А ить там… где - то, дед мой, ежели жив пока, проживает… По бате покойному, дед. И иш - шо, конешно, родня какая - никакая. Наверное.

Дорохов равнодушно посмотрел вниз, куда показывал Астахов, и принялся не спеша доедать тушенку, аккуратно выгребая ложкой со дна банки. Костерок на дне окопа тускло догорал, отдавая последнее тепло. Отложив ложку и аккуратно вытерев ее о край кожуха, Дорохов закинул подальше пустую банку и поднялся, сладко зевнул, потягиваясь, во весь свой невысокий рост:
- Завтра и поздороваешься…
- С кем? – не понял Николай.

Дорохов, качнув головой, усмехнулся в редкие усики:
- С дедом, Коля, ты и поздороваешься… Ежели он жив иш - шо, конечно. Завтра нас, Коля, туточки ихние танки хоронить будут. Во - от с энтой землицей, - он картинно взял горсть сухой свежей глины и медленно высыпал ее, - будут перемешивать. И ежели мы с тобою, даст Бог, добежим до энтой самой… Скосырской… То и зайдем к деду твоему. А и не добежим… Тоже зайдем. На том уже свете.
- Спи, дурак. Типун тебе на язык.

Николай и сам, поджавши ноги в валенках и потеплее укутавшись в волчий кожух, попробовал заснуть, да ничего не получалось. С темного неба посыпал редкий колючий снежок. Где - то за дальними белыми буграми висел в темноте мерный глухой гул множества моторов.
« Держат теплыми, на зорьке пойдут, небось, - подумалось вдруг, -эх! Бросить бы все теперя нахрен, забрать втихую мою Машку и - в леса, в тайгу, в Сибирь какую - нибудь, в глухомань… Поглубже, подальше от этой войны… Жи – и - ить, ловить рыбу, зверя промышлять, рожать детишков да радоваться!»
- Астахов, слышь, Астахов? – Дорохов приподнялся и, сладко зевнув, сел, отряхиваясь от снега.
- Чего тебе иш - шо?
- Ты как думаешь… Чем оно… Это все кончится?
- Завтра?
- Да не - ет… Вообще я… Война эта паскудная… С большевиками?

Николай долго молчит, Дорохов, решив что товарищ спит, опять завалился на спину. Кряхтел, кряхтел и затих.
- Я, Дорохов… Сам я - детдомовский, ты знаешь, - он помолчал, прокашлялся, - и был у нас в детколонии паренек один, из царицынских, с этой, как ее… Сарепты. Да, его так и погоняли там все, Сарепта да Сарепта… Сам здоровый, как бык, а характером ти – и – ихи - ий, ну такой, что и мухи не обидит… Тюря, одним словом. Ну, и был, как это водится, еще и заводила один, хулиган из хулиганов. Цыганковатый какой - то сам… Уж откеля и взялся такой… Всех колотил и обижал, бандит из бандитов, злой, как собака, из таких только урки потом и выходють… И вот заставляет он энтого самого Сарепту за себя то ли пол подмести, то ли иш - шо чего, уже и не помню… Тот ни в какую. Энтот, понятно, с кулаками. Набросился на него, как голодный волчонок, бил - бил, до головы, до лица не достает, а тот все уворачивается. Тот руками машет -машет, а толку - то… Мы сбежались. Глядим, выдыхается урка наш, язык вывалился, уж едва на ногах держится! Но дерется! Злой! А Сарепта видит – такое дело, улыбнулся, взял своей громадной ладошкой его дурную голову, да и хлопнул слегка. Тот так и слетел и с копыт!
Очухался, когда холодной воды ему в морду плеснули. Больше он никого и никогда не трогал. Так и Гитлер: колотит - колотит Россию - матушку, а толку… У него силенки, это очевидно, на исходе. Того и гляди – свалится… Наш фюрер!

- Глупости не болтай, Астахов, понял? С чего это ты так решил? На каком таком исходе?! Мощи у немца пока – ого! – привстал Дорохов, - где мы с тобой? Где большевики… Да вон она, Волга - матушка! Иш - шо чуть приналечь – и красные на том бережку окажутся! Ты мне, Астахов, хучь ты и старший по званию - то, мозги не пудри… Ишь, нашелся… Стратег хренов.
- Да ты не сердись, а сам посуди: ить в прошлом годе он сам дрался, никого на подмогу не звал. Чтоб не делиться в случае победы. Потому как силен иш - шо был! А ноне, ты погляди: и итальянцы. И мадьяры. И румыны сопливые, и калмыки. И мы с тобой, Дорохов – все тут, да не где - нибудь на задворках дохлые лагеря оберегаем, а на самой что ни на есть передовой! Видать, больше - то и некому. Вот ты мне скажи, Дорохов, а ты самой - то… Каким макаром к красновцам - то … прилип? Я ж тебя совсем не знаю…

Дорохов тяжко вздохнул, остервенело сплюнул, задумался. Повернулся к Николаю лицом:
- А чего тебе… знать - то про мене… Ты не батюшка… И я не на исповеди пока. Вот токо… Утром все ить могет быть…- он на минуту задумался и повернул к Николаю исхудавшее лицо, - энто не я к красновцам прибился. А, скорее, они ко мне. Ты вот, думаешь, отчего мы с тобою, Коля, есаулом Рябоконем туточки поставлены - за триста метров от позиции эскадрона вперед, да с пулеметом? Ить всем известно, пулеметные гнезда ихние танкисты без разговоров ровняют с землей…
- Внезапным фланговым огнем отсечь пехоту от танков…Так вроде приказано.
- Верно! – вскрикнул вдруг Дорохов, - да только не в энтом дело - то! Я ему, есаулу, а ить знаемся мы с ним с тридцать пятого года, с Праги, и говорю так тихо, чтоб никто не услыхал: «Что ж ты, Гришенька, тварь ты такая, мене на верную погибель - то гонишь с энтим пареньком, да на самый передок? Паскуда ты после этого!» А он мне, знаешь, что ответствовал? « А ты хорошо по своим стреляешь, Степан Митрич. Надобно тебя держать от них подале.» То есть, про калмыков уж все ему известно. Доверия нам с тобою нет!

- Слушай, Дорохов… Вот все хотел спросить… А ты ить и вправду, отчего их всех… басановских калмыков - то, положил тогда? Ить они ж все попадали, мордами в грязь, винтовки в стороне…
- Не знаю… Злость мене взяла!.. Не стерпел! До самого донца души достали, изверги. Паренек - краснопузый. Враг! Они – вроде как с нами заодно. А все ж… Когда коснулось, а - все не так, Коля! Не так!! Рука сама поднялась, не ведаю, что нашло на меня в ту минуту. Может – кровь?
- Может, и кровь… Тут ить - своя, а там – чужая. Ты ее не перекрасишь…, не перекричишь, не перепрыгнешь, - тяжело вздохнул Николай, - кровь ить – не вода какая… Разломился и я тогда… Пополам разломился. Как пень – колода. Да так и живу теперь. На разломе. Ни туды. Ни сюды.

Он помолчал, тяжело вздохнул:
- Дернешь малость? Есть тут у мене… Запас, - он протянул товарищу флягу, - пей, энто спиртяга. Утром ноне отошел я по нужде в лесочек, да и наткнулся на большевичка… Уже мерзлого. Срезал фляжку энту с пояса, не пропадать же добру.

Дорохов равнодушно сделал пару глотков, сухо крякнул, бросил в рот горсть снега и продолжал:
- Так вот я, Николай, от такого же недоверия туточки и оказался! Э - эх, судьбина моя горбатая… Я ить с Петром Николаичем с двадцатого года! Меня, мальца, покойный батя, царствие ему небесное, с маманей переправил к нему в штаб в са - амый что ни на есть последний момент, когда самого его, батю - то моего, красные как ту лозу рубили уже! Но с позиций не отошел! А батя с Красновым с пятнадцатого года, все фронты прошел! И так нас Петро Николаич потом от себя и не отпускал более. Сам богател – и мы жировали. Шкуро, тот хоть за кусок хлеба джигитовку по пражским циркам показывал! А Петро Николаич до такого позора не унижался, он тады в других закромах кормился…, ну – и мы с ним как -нибудь да подъедались! Никому он пропасть не дал.

Где - то совсем недалеко ударил вдруг винтовочный выстрел. Взлетела в морозное небо зеленая ракета, несколько мгновений повисев, погасла, растворившись во мраке. Казаки, нырнув не сговариваясь в окоп, переглянулись.
- Разведка шалит. А чья… то Бог один знает, - Дорохов, усевшись на дно окопа, прислонился спиной к сухой сыпучей стенке, - слухай ты далее. И вот, откуда – не могу я знать, появилася у нашего генерала одна краля. Пригрел на груди, Петро Николаич. Наша, из казачек. Кр - расота – не то слово! Веселая! Кровь с молоком! Молодуха, словом. Таким, как она, любовь только подавай! А Краснов што? Пять раз ранен. Три контузии. Забот полон рот, «гепеушники» за ним охотятся по всей Европе… Про Кутепова, небось слыхал? Нет? Расскажу как - нибудь. Ну, ему не до любви, в общем - то. А я ж рядом! Молодой, жаркий! Так давай она, потаскуха, на меня вешаться! Я ее раз - отбрил. Два - отбрил. Ну, а на Христово Воскресение мы разговлялись… Дело известное. И оказалась она, падла, у меня в койке. Да – за -а - стукали нас! Куды ее, сучку, потом дели – не знаю. В расход, наверное. А мене Петро Николаич, памятуя заслуги отца моего, пожалел, да вот, разжаловал в рядовые. К Рябоконю под присмотр. Понятно теперя тебе, Коля? – он вдруг поднялся во весь рост, потянулся, протянул руку:
- Дай - ка, брат, иш - шо мене хлебнуть комиссарского пойла. Защемило чей - то в грудях!..

С черного неба опять скупо посыпал мелкий колкий снежок. Дорохов отвернулся, кутаясь в свой тулуп.

… Николай очнулся от низкого грохота, оглушительного металлического лязга и надсадного рева моторов над самым ихним окопчиком. Земля тряслась, ходила ходуном, сухая глина со стенок их хлипкого укрытия мелкими ручьями осыпалась вниз. Он осторожно приподнялся и тут же мешком упал на дно окопа. Оглянулся, Дорохова нигде не было. Полузасыпанный глиной пулемет матово поблескивал в неясном свете раннего утра. Сдернув шапку, приподнялся вновь. Ему открылась страшная и грандиозная картина: по чуть тронутой первыми проблесками скупого декабрьского рассвета широкой белоснежной степи проносились мимо него, ревя дизелями, танки, десятки больших белых танков с яркими красными звездами на башнях - гайках, оставляя каждый за собой мутно - белый снежный вихрь с синеватыми прожилками солярного выхлопа. И воздух и земля грозно и торжественно тряслись от их многоголосого гула.

И вдруг он в каком - то мальчишеском азарте, забыв обо всем на свете, совершенно забыв, что это его враги и что они пришли, чтобы его убить, вскочил над окопом и, щурясь, поминутно вертя головой, как на параде, провожал восхищенным взглядом каждую проносящуюся мимо него бронированную машину.
- Куда там… Куда там… - бормотал он, спускаясь обратно в окоп, когда грохот танковой армады стал медленно удаляться, - остановить…, сдержать - такое. Ага!..

Стащив голицу, пошарил рукой в кармане кожуха, достал фляжку, влил в рот остатки спирта, переждал, пока жар разошелся по всему нутру, бросил в пылающий рот горсть снега. Нахлобучил ушанку, отряхнулся и быстро зашагал, все еще робко и загадочно улыбаясь, следом, по широкой танковой колее в сторону станицы.

Впереди, в мутном туманном мареве вдруг ударили разом орудия и гул канонады пошел тупыми волнами по еще спящим окрестностям. Со стороны крайних домиков, которые в темноватой пока низине стали уже смутно различимы, потянуло гарью, раздалась ружейная трескотня. Метрах в ста впереди темной громадой стал ему виден неподвижный силуэт танка и копошащихся подле него двоих людей в черном. Мотор машины, мерно урча, работал на малых оборотах. Николай отчего - то протянул руку под воротник кожуха и решительно посдергивал с мундира погоны, с рукава казачий шеврон и побросал в снег, затоптал и уверенно направился к танкистам.

Те деловито суетились над разбитой гусеницей. Николай успел заметить номер машины, грубо выведенный смолой на белой башне и подумал, что надо бы шумнуть как - то, а то ить… Вдруг один из них повернул чумазое лицо, резко и зло крикнул:
- Эй, малой! А ну… Иди сюда!
Когда Николай подошел, тот поднялся и грубо спросил его:
- Оружие есть? Кто такой, фамилия! - и, не давши Николаю и рта открыть, вдруг потянул за рукав:
- Давай, браток, время торопит, подсоби - ка ленивец надеть! Наскочили грешным делом на пушечку… Во - он она, сердешная, вверх торомашками валяется! А они гуску, суки, успели таки перебить…

Когда, матерясь последними словами, поставили на место трак и другой танкист, пониже ростом, молчаливый и какой - то угрюмый, стал короткой кувалдой забивать долговязый соединительный палец, первый, быстро собрав инструмент, широко улыбаясь, силясь перекричать рев мотора, протянул широкую мозолистую ладонь:
- Конев! Командир этой… гр – р - робины! Да не тот, что генерал! – вдруг истово расхохотался он, вытирая рукавом потный лоб и скаля ровные ряды желтоватых крепких зубов под рыжими усами, - я сам по себе – Конев, понятно! – он отхлебнул из фляги и протянул ее Николаю, - ты у нас кто… Будешь? Местный?
- Угу… М - местный… да, я… - замялся было Николай, но Конев, дружелюбно похлопав его по плечу, уже спокойно и серьезно перебил:
- Так! Отставить «угу»! Ты теперь человек военный, понял?! Щас с нами пойдешь, мне заряжающий нужон. Без него – труба, спалят к едреней фени! И – никаких, слышишь! А не то – р - расстреляю на месте! А – ха – ха – ха – ха - а!! Быстро в машину! Да не сорвись, скользко. Вот, хватайся!

Николай оглянулся, того, что хмурый и пониже уже нигде не было. Взобрался вслед за Коневым на броню и, старательно повторяя, как он, ловко нырнул в башенный люк, больно стукнувшись головой о зализанный край лючка. Шарил лихорадочно руками вверху, над головой, ища защелку, но Конев показал знаком, махнув рукой, что не надо, мол, не закрывай, пускай болтается!
- Титаренко! Мехвод! – кричал над самым ухом, силясь перекрыть рев дизеля, Конев, показывая рукой куда - то в темный низ, - а ты вот…, смотри! Вот снаряды! Боеукладка!! Понял?!! Будешь мне их подавать!! Красноносые, видишь! Бронебойные! А эти, отдельно – во - от! Осколочные! Не путай, малой! Кричу тебе: бронебой! Ты тут же мне его досылаешь! Понял? Только не мешкай, идет?! Кричу тебе: осколочный! Ты – этот!! Ясно тебе? Как звать - то тебя, малой?

Николай, без привычки, в первый раз оказавшись в ревущей, грохочущей машине, все внутреннее пространство башни в которой освещала только тусклая лампочка, с невероятным трудом удерживая равновесие, старался все запомнить и понять.
- Николаем!
- Ка - ак?! Не слышу! – Конев протянул ему танкошлем, - на! Одевай, а то башку пробьешь к чертовой матери!!
- Астахов!! – во все легкие выдавил Николай. Конев кивнул, понял, мол. Машина вдруг резко встала, качнувшись всем корпусом вперед, мотор где - то позади почти затих. Конев пристально всматривался в узкую прорезь триплекса, раскручивая маховики, сжав челюсти и скрипя зубами:
- Так… Во - от ты где – е - е… Пас – ку - дина!.. Дам с короткой… Астахов, картечь… Гони!
- Чего?! – не понял Николай, - какой те…
- Осколочный, твою ма – а - ть!!! Зеленый!!

Грохот орудия слился с воем взревевшего вдруг дизеля, гильза с металлическим лязгом вылетела из казенника и покатилась куда - то вниз, назад, полумрак тесной башни тут же наполнился едким пороховым дымом, который жарко выдохнул казенник. Снаружи по башне вдруг гулко пробарабанила пулеметная очередь. Конев в каком - то диком азарте, прильнув к оптике, с пылающим лицом орал благим матом:
- Ах ты… Кур – р – р - вина фашисткая! С – су - ка! Допрыгался, сраный… фр - риц у меня!! – и, оторвавшись на миг от окуляра, с сияющим грязно - серым лицом, на котором яркими белыми бороздами резко обозначились морщины, кричал Николаю:
- Р - разнес восемьдесят восьмую! Зенитку ихнюю порвал нахрен! Первым же выстрелом!

Николай катался по боеукладке, ничего не слыша и слабо разбирая, где верх, где низ, задыхаясь от угара, судорожно ища руками, за что бы ухватиться.

Вдруг машина дернулась и стала, как вкопанная, содрогаясь и раскачиваясь. Конев, всматриваясь, наклонился вниз, сполз из кресла наводчика, к механику, и, обхватив его поникшую на грудь голову обеими руками, вдруг обернулся и махнул Николаю рукой: мол, иди сюда!
- Э - эх! Титаренко, Титаренко… Добегался с открытым люком! Сколько раз говорил тебе… Э - эх!! И вот он, осколочек!..

Они вдвоем вытащили обмякшее в промасленном комбинезоне тело механика и уложили на спину за боеукладкой, на брезент, под моторный отсек. По его закопченному лбу, из - под танкошлема, наискосок, по впалой дрожащей щеке стекала струйка ярко - алой крови, собираясь на небритом подбородке и часто капая вниз.

Конев, тяжко вздохнув, закрыл ладонью его расширенные и какие -то белые - белые с застывшим взглядом глаза. По башне гулко, как огромным молотом, ударило снаружи, искрясь и на миг ослепив, густо сыпонула внутрь раскаленная окалина. Николай машинально ухватился за щеку и сидел, тупо разглядывая окровавившуюся ладонь.
- Сорокапятка откуда - то херачит… Зар - раза, - остервенело сплюнул в сторону Конев, - что делать - то будем, малой?! Стрелять из орудия ты, конечно, не могешь…

Еще удар с той же стороны, теперь в корпус, ближе к мотору. Танк подбросило, откуда – то снизу потянул черный дым, приторно завоняло горелым железом.
- Ты «маруську» не водишь?!!

Николай молча и неловко, почти на карачках, пролез и втиснулся на место механика. Потрогал все еще теплые рычаги, превозмогая резкую боль в глазах, всматриваясь вперед, в яркую белую степь, затянутую вдали дымами.
- В эМТэС работал, тракторист я!… Малость подскажи токо… Попробую!! - крикнул не оборачиваясь.
- Ах ты… Што ж ты молчал то… Ну, малой! Ай, да находка! Давай! –радостно орал над ухом Конев, - только первую… Я тебе сам воткну! Ногой своей!! Понял?! А то новички включают сразу… Попадают на четвертую, дерг! - и коробке хана!! – он взлетел наверх, на свое место наводчика и, вытянув левую ногу в промасленном кирзаче, уперся растоптанной подошвой в рычаг передачи:
- Давай, трогаем! А то фриц не ждет, собака! А – ха – ха – ха – ха – а -а!!! Где ж она, с – сучар - ра?! – остервенело вертел он маховик поворота башни, прильнув к окуляру прицела.

Переполняемый радостью, Николай уверенно, как когда - то трактор «Сталинец», вел могучую боевую машину. « Обзор, конешно, слабоват, - подумалось вдруг, - а так… ничего, можно!..» - и еще малость прибавлял ходу. Окраинные хаты села полыхали высокими огненными столбами, меж ними виднелись темные фигурки мечущихся казаков.
« А ить, и Рябоконь, и Дорохов, небось, там где - то…» - мелькнула в голове мысль.
- Сто - ой! Ст - ой, говор - рю! Вон она, падла! Левее бери, еще левее, видишь?! Ходу, малой, ходу! Хо – о – о – ду, малой!!! Прямо на нее !! Дави ее! Да – ви – и - и!!

Николай, весь мокрый от потоков пота, выполняя все команды Конева, яростно давил на сектор газа и не видел впереди ничего, кроме ослепительно искрящейся равнины, как вдруг в метре от его лица мелькнуло снаружи искаженное ужасом какое - то желтое лицо в мохнатой лисьей шапке, мелькнули выпученные глаза, поднятые вверх руки в драных голицах – и все.
- Ах ты! Молодца – а - а! Теперь покрути, покрути – и - и… малость, малой, тут она, родимая! Под нами!! - радовался в каком - то мальчишеском азарте Конев, – один фрикцион на себя – я - я!! От та - ак! Меси их, говнюков!.. Хорони – и - и!!!

Скрежет металла под днищем перемешался с новыми ударами болванок по броне, на голову вновь посыпалась раскаленная окалина.

Раздавив орудие, развернулись опять курсом на пылающую станицу, пошли. Конев сам, матерясь и радуясь, бросался к боеукладке, досылал осколочные в казенник пушки и вел огонь с ходу. Николай уже отчетливо различал впереди горящие крайние хаты и желтоватые острые языки пулеметных очередей из - под серых камышовых загат и покосившихся сараев.

Вдруг машина содрогнулась от сильного удара в бортовую броню, горячая окалина синим дождем брызнула в лицо, оглушенный Николай невольно втянул голову в плечи и весь сжался, бросив на миг рычаги. Мотор заглох, но он, ничего не слыша, продолжал давить на газ, пока не понял, что танк подбит. Откуда - то снизу потянуло гарью, за спиной полыхнуло пламя. Полуобернувшись, различил он в потемках как - то неестественно раскорячившегося командира, неподвижно лежащего головой назад, лицом вниз. Выбравшись из мехводовского кресла, он перевернул было на спину Конева, но тут же в немом ужасе отшатнулся, ибо вместо лица у того висел только рваный кровавый обрубок, вяло пульсирующий кровью. Николай поднял глаза, ища ими спасительный люк башни, но тут гулкая пулеметная очередь дробно стебонула по броне и он понял, что через верхний люк, хотя он и не заперт, ему выбираться нельзя – убьют! Он сбросил с себя кожух и, притиснувшись к лобовому люку, зажмурив глаза, сцепив зубы и втянув в плечи голову, неловко кувыркнулся наружу, в ослепительно - яркий снег, ползком, ящеркой юркнул вдоль правого борта и оказался за спасительной кормой машины, сел, сгреб пригоршню снега и жадно проглотил совсем не холодную влагу. Вдруг глухота сразу пропала и в его сознание, в самую глубину его мозга обвалился, ворвался как горная лавина немилосердный грохот боя.

Пули, рикошетя от брони, с трелями падали в снег вокруг. По их остановившейся подбитой машине било сразу несколько пулеметов. Он осторожно приподнял голову, огляделся. Вокруг, сколько охватывал взгляд, по всему грязно - белому полю перед станицей рвались снаряды, дымилось несколько танков, само девственно - белое поле было теперь испещерено темными воронками и щедро устлано красно - серыми кляксами растерзанных трупов.

« Ить… Што ж тут… делается - то!..» - в отчаянии ужаснулся сам себе его разум. Бой медленно откатывался уже на дальние улицы станицы.

Ветер развернулся и густым дымом с пылающих крайних хат заволокло и танк. Пулеметный огонь стих.

Невдалеке, с диким, полным животного ужаса ржаньем, носилась вся в белой пене небольшая рыжая кобылка с санями - розвальнями и распущенными поводьями. Вожжи волочились по снегу. Николай, улучив момент, когда она оказалась совсем рядом, пригибаясь, вскочил в сани, подхватил вожжи, натянул их и, упав на дно саней в солому, погнал кобылу в белую степь, минуя воронки, подальше от боя, от воющей и ликующей по заснеженному полю смерти, от войны.

Вся мокрая, роняя желтоватую пену со спины и боков, с парующим на морозе крупом, кобыла вдруг сама пошла шагом, пошатываясь и закусывая удила. Грохот боя позади уже стал стихать, Скосырская осталась далеко за спиной. В неглубокой, малозаметной на фоне белой равнины лощине, вдруг показалась Николаю сперва покосившаяся загата из серой прелой соломы, почерневший заборчик из давно не крашеного частокола и небольшая низенькая хатка, вроде как сторожка.

Он привязал к забору поводья и, настороженно озираясь, постучал в узенькое запыленное окошко. Лошадь кинулась жадно хватать снег мягкими губами, нетерпеливо перебирая ногами и отфыркиваясь.
- Рыжуху - то… Запалишь так - то, солдатик! Эвона – как твоя животина снега хапает! – раздался за спиной трескучий старческий голос. Николай обернулся.

Старичок очень малого росточка, почти карлик, в драном треухе и таком же поношенном заячьем тулупе, по - старинному обвязанном кушаком, миролюбиво улыбаясь, стоял напротив, щурясь и внимательно всматриваясь в пришельца.
- Здорово, дедушка! Мне бы… Перебиться тута у тебя… самую малость…
- Што ж… Проходи, коли ты добрый человек, - кивнул старик на обшарпанную дверь, - чем смогем – подсобим! А я пока твоей рыжей сенца подкину. Загнал ить ты ее, сердешную, до запала!..

В давно не беленной печушке дружно затрещали дрова. Старик молча поставил на плиту видавший виды чайник.

От небогатой еды Николай сразу отказался, после пережитого сегодня не лез ему кусок в горло. Выпил только горячего кипятку. Немного перевел дух, все поглядывая в окошко на мирно жующую клок сена лошадку. Расспросив дедушку, куда ему правиться, чтобы ненароком не попасть на Тацинку, а обойти станицу степью, подальше от дорог, стал собираться. Вспомнил про оставленный в танке кожух, вздохнул тяжко.
«Добрый был кожух!»

Хорошо, хоть револьвер остался. Старик, видимо, смекнул, что парень, как видно, оттуда, где еще утром шел бой, взял в руки его танкошлем, повертел - повертел, разглядывая, и, отложив на скамью, кряхтя подошел к сундуку в углу, поднял крышку:
- На, одень - ка, солдатик! На меня великоваты, а тебе в самую пору будет, - и протянул Николаю бараний тулуп и почти не разношенную шапку - ушанку:
- Носи! Пропадешь на морозе - то. При случае – отдашь!
- Ай, спасибо, дедуля, выручил ты меня! Непременно верну! А скажи мне, дедушка! – Николай, натягивая узковатую шапку, как что - то вспомнив, немного нахмурился, - вот… ты сам - то станичный? Али… из иногородних будешь? Мене тут… интересно… Про человека одного узнать надо.
- Из наших, скосырьских, што ль? – старик, с удивлением рассматривая пришельца, присел на лавку, - может, и скажу…
- Интересуюсь я… Воронков, Степан, может слыхал про такового…
- Ну, знал. А на кой он тебе, солдатик? Родня, што ль?
- Родня! Дед по отцу.
- Во – о - он… оно как, - упавшим голосом протянул старик, сухопарой ладонью поскреб затылок, - а ты не вре - ешь, часом? Точно, што Степан есть дед твой? Присядь - ка, солдатик! Я тебе и скажу…

Он понизил голос, зачем - то оглянулся по сторонам в тесной своей хатенке и почти полушепотом стал рассказывать:
- Ну… Раз ты внук, тебе скажу, как на духу. Бог даст, - он перекрестился, - и обойдется. Степан, он же из казаков был… Э – эх! Еще тот казачина! Харахтер имел… Строгий. Чертом так и глядит в тебя. Да – а - а… На прошлую войну не попал он по возрасту. А вот сын его, Георгий, тот имя - то свое оправда – а - ал! Герой! С полным бантом орденов - медалек с войны - то возвернулся! Да еще и в звании сотника! Ах - вицер, одним словом! То - то радости было старому Степану. А гордился как! По станице бороду кверху задравши одно похаживал!.. Туды – сюды… А Георгий - то, не долго думая, возьми, да и женись! Опять же, радость старому, тут и внук народился… Ну, живут, хлебушко жуют. А тут, на тебе – против большевичков восстание! Ить, это ж нехристи! Рас - казачивать их, казаков - то, кинулися… А на кой? И кто ж стерпит! Казак?! Ну, и пошла бойня! И меня тогда в первый раз красноармейцы мобилизовали, правда, по хромоте моей, в обоз отправили, отвел Христос от смертоубийства! - он трижды перекрестился на висящую в темном углу икону и продолжал:
- А Георгий – тот лютовал, так лютовал! Сколько красноармейцев да ихних… комиссаров поруби – и - ил, крови людской на нем… Очень, очень много. Нельзя ему было… С коммунистами – то встренуться, никак нельзя! Так он и пропал где - сь. Сгинул. А уж после гражданской - то… Батю его, Степана, деда твово, сперва, вроде бы и не трогали. А потом, да, как и всех, загнали в колхоз. И давай гнобить! Нашли – и - ся обиженные! То лошадям сена не додадут, они и стали на клину… То трудодень выкинут. Смирился с горькой долей, молчал. Горевал только уж очень, сох на глазах -то. Году так в тридцать пятом, али шестом – уж и не припомню, прибрал его Господь, упокоил душу.

Старик перекрестился и умолк. В хатенке стало тепло и уютно. В покосившемся окошке, запыленном и по углам затянутом темной старой паутиной, стало быстро сереть.
- А… кто ж… Такие, деда мово… Притесняли? – Николай, до этого слушавший старика молча, поднял влажные блестящие глаза.
- Нашли – и - ись…, говорю. А тебе на кой?
- Может я…
Николай смутился и отвел холодный взгляд:
- Может, я… я… спросить с них… Желаю!

Старик сокрушенно покачал белой головой и горько ухмыльнулся:
- Не надобно, милок! Их, заправил колхозных, и так Господь наказал… Вона… Немаки кады зашли… Так, те, кто не убег, ой до – о - олгонько висели!.. Скинуть с петли никто не решался… Али не хотели… мараться!

Николай уронил голову и надолго задумался. Мысли лезли в голову всякие.
Кто он? Что он? Чей он, кто ему враги? Кто друзья ему на этой проклятой бойне? Чего ждать от злой своей судьбины еще на этом свете?

Возвышалась порой, вставала перед ним во весь рост невысокая фигура полкового комиссара Саакяна, в рваной солдатской гимнастерке, с разбитым в кровь лицом, с живо горящими глазами. Какая у него сила! Насколько выше он так и остался, чем тот казак – красновец, застреливший его:
« - Ты трус и мерзавец, поднявший руку на свой народ!» - часто бессонными ночами звучали в его памяти последние слова комиссара.

Ведь знал комиссар, прекрасно понимал, на что идет. А ведь мог бы вполне сойти за рядового, никаких же знаков различия на нем не было. Но он встал и пошел, пошел, чтобы отговорить от предательства своих бойцов, пошел на верную погибель!

Нет, нет. У немцев таких нет. За эти месяцы Николай успел повидать вблизи многих немецких офицеров. На такое они не способны, нет. Они вообще, никогда, когда это опасно, вперед не лезут. Даже унтеры. Не раз замечал он и слабо скрываемое презрение, с которым смотрят на них даже сами некоторые германские офицеры, так смотрят на быдло, так смотрят только на предателей!

Видел он не раз и эс – эс – овцев, надменных и высокомерных в обиходе и очень малодушных в бою. Быстро сматываются, когда становится жарко.

Было ему не раз обидно, когда Николай понимал, что на деле все совсем не так, как на том плакате, изображающем фашиста и казака в одном строю бьющихся с большевиками. На деле немецкое командование постоянно высылает их, казаков да калмыков туда, где опасно, где можно потерять много своих солдат. А их, казаков, никто не жалеет и не считает! Так даже к скотине не относятся!

Терзая душу, он не заметил, как в окошке стало совсем темно.
- Ты, касатик, ступай, надысь, выпряги - то рыжую, - прервал его раздумья скрипучий стариковский голос, - нынче заночуешь у мене… А наутро и… Стронешся.
- Спасибо тебе, старик! Да только мене… До дому надобно. Ой, как надобно!
- С чем-то худым…- старик нарочито громко закашлялся, - до дому правишься, али с добром поспешаешь, казак?

Николай подошел к окну, задернул цветастую занавеску, спросил, не оборачиваясь:
- А… есть ли в станице ишшо кто…, из родни у мене, дедушка? Ну, может… Там, племянники какие… Дальние. Али тетки там…

Глаза Николая блестели, щеки горели:
- А то ить один… Как перст, на белом свете я.
- А то как же! Имеются, – оживился дедок, - у Степана ведь, еще и трое девок было - то. Одна, правда, старшая, Меланья, выходит, тетка твоя, – он мельком покосился на Николая, - тоже, с мужиком своим… Ушла в отступ, годе в двадцатом. Да так и пропала … А те двое, Груша да Марфа, теперя выходит, тоже тетки - то твои, солдатик, живы - здоровы, детишек понарожали. Мужики у обоих, конешно, на хронте… А бабы с ребятишками дома. Одна – знаю, Антипова. Другая… Запамятовал… Ничего. Живут, хлеб жуют…

Николай, на ходу нахлобучивая подаренную стариком шапку, был уже в дверях.
«Значит, живы! Значит, есть…! Не один! Есть кровинушка… своя. Найду! Родня ить… - носились в голове радостные мысли,- Антипова… Антипова. Найду! Выживу – найду!»

Розвальни легко летели по присевшему после недавних морозов неглубокому насту. К потемкам Тацинская, освещаемая мерцающим заревом, уже осталась в стороне и позади. Только глухой рокот боя, все догонявший Николая, долго еще висел в стынущем темнеющем воздухе.

Взошла ясная, мирная, громадная, лимонного цвета луна, стало светло, как днем. Николай то нетерпеливо пришпоривал, то пускал кобылу шагом, держась равнины, стараясь объезжать редкие, едва различимые, засыпанные снегом овражки. Наконец, за спиной робко забрезжил неясный морозный рассвет.

… Наверху, в белом туманном воздухе, вдруг раздался отдаленный мерный рокот мотора. Николай потянул вожжи на себя и тревожно оглянулся, лихорадочно ища глазами, куда бы укрыться. Он хорошо знал, как любят одинокие самолеты, хоть немцы, хоть русские, поохотиться на такие вот, как у него, беззащитные сани, телегу или машину. Тот же танк, или броневик, может в ответ больно врезать из пулемета. А тут – не спеша заходи, целься, получай охотничье удовольствие!

Деться на этой белой равнине было некуда. Тогда он, натянув вожжи и намотав их на облучок, отбежал от саней и ввалился в глубокий сугроб. Прислушался.

К негромкому треску небольшого синего аэроплана, показавшегося невдалеке меж тяжелых белых туч, вдруг прибавился, ворвавшись откуда -то сверху, совершенно его заглушая, рев пикирующего самолета, тут же гулко стуконула длинная очередь крупнокалиберного пулемета и большие ошметки от крыла биплана широко разлетелись в стороны. Меж туч на миг матово блеснул фюзеляж истребителя с большой красной звездой на хвостовом оперении и тут же все стихло, только быстро удалялся рев, раскатно перекатываясь по пустой степи и скоро утихая.

Николай выбрался из укрытия и, запрыгнув в сани, хлестанул кобылу вожжами по спине.

Он видел, как от удара о землю самолет разломился пополам и из него выбросило черную фигурку человека. В то же мгновение яркая мощная вспышка на миг ослепила Николая, раздался сильный взрыв, далеко разметавший упавший биплан на куски.

…Курт с трудом разомкнул глаза и увидел черную дырку направленного ему в лицо револьверного ствола. Пошевелил рукой, силясь подняться, но адская тупая боль пронизала все тело. Расплывчатый темный силуэт стоял напротив него и молчал.
С невероятным трудом поднял левую, подчинявшуюся еще, руку:
- О…, майн готт!.. Партизанен? – слабо пролепетал он и на миг потерял сознание.
- Да… Не - ет. Нихт! Хотя… А… м - может, и партизанен, - тихо проговорил Николай и тревожно оглянулся. Неожиданная мысль, давно сверлившая ему мозг, но пока отгоняемая, промелькнула вдруг, как спасительная тропинка в ночной метельной степи. Он неуверенно усмехнулся и, вдруг резко наклонившись, отогнул полу тулупа и, расстегнув кобуру, вытащил у немца «парабеллум». Отвернувши воротник, довольно проворчал себе в усы:
- Ого! Эсэсовец… Крупная, видать, птица. Видать, сам бог мне тебя послал, дядя!..

Предыдущая часть:

Продолжение:

Другие рассказы автора на канале:

Навигация по каналу: