Не начали еще? — пропыхтел завскладом Громов, с трудом втискивая свое грузное тело в соседнее кресло. — А то я уж думал, опоздал.
Соколов покачал головой. Нет, не начали. Но Громов этого не видел. Уже нашептывал что-то бухгалтерше Лене, которая сидела впереди. Про премию, наверное, спрашивал. Ее должны были выплатить на майские, да все еще не дали почему-то, хотя сегодня 30 апреля.
В небольшом зале, где обычно проводились собрания, презентации и корпоративные вечеринки, собрался весь славный коллектив — сорок человек, и производственники, и офисные. Сотрудникам объявили, что руководство собирается сделать важное заявление. Правда, гендиректора Воронцова почему-то не было. В президиуме деловито перебирали бумажки главбух Тамара Игоревна, первый заместитель Михаил Романович и коммерческий директор Артем Викторович.
— Все в сборе? Можем начинать? — спросил Михаил Романович.
Голос у него высокий, жеманный, манеры суетливые, залысины, худоба, очочки в старомодной оправе, пиджачок. Можно подумать, забитый он и слабовольный, но это далеко не так. Более расчетливого и хладнокровного человека еще поискать — и вряд ли найдешь. Он из породы людей, которые, делая гадости, никогда не смотрят собеседнику в лицо. Соколов то и дело возвращался мыслями к Михаилу Романовичу, а все потому, что тот был ему глубоко неприятен, даже отвратителен. Удивительно, конечно, но именно о недругах и негодяях мы обычно думаем куда охотнее, чем о друзьях. Наверное, таким образом ищем оправдание или подпитку своей неприязни.
— Давно уж пора. Праздник на носу, короткий день, а мы тут все сидим в духоте, — громко сказала уборщица.
Счастливый человек. Может себе позволить ляпнуть какую угодно грубость или глупость. Ей не нужно опасаться конкуренции, делать карьеру, заискивать перед начальством. Тот, у кого ничего нет, кому ничего и не нужно, свободен и независим. Главбух Тамара Игоревна кисло посмотрела в ее сторону и поджала губы.
— Начнем тогда.
Замдиректора откашлялся в сухонький кулачок и взял в руки листок бумаги, выставив его перед собою как щит.
— Прежде всего, дорогие коллеги, хочу поздравить вас с наступающим праздником и пожелать всего самого наилучшего от себя лично и вот… от всех нас.
Михаил Романович повел рукой в сторону главбуха и Артема Викторовича, и те синхронно качнули головами, соглашаясь: «Ну пусть, дескать, будет у всех все лучше. Нам-то что, нам не жалко».
— К сожалению, уважаемый наш Борис Ильич не смог сегодня присутствовать на нашем собрании. Однако же он…
— Давайте ближе к делу, — нервно проговорила Тамара Игоревна.
Видимо, ей тоже нужно было домой, как и всем. Майские праздники почти такие же долгожданные, как отпуск и Новый год. Длинные выходные вдали от родного коллектива. Это ли не счастье? Михаил Романович заторопился. Листок в его руках задрожал, как флаг на ветру. Он скроил скорбную мину, снова закашлялся, всеми силами давая понять, как ему не хочется говорить то, что он собирается сказать.
«Ну все, значит, известие какое-то особенно пакостное», — подумал Соколов.
— Майскую премию зажмут, сволочи, — подтвердил его опасение Громов. — Как пить дать. Вот увидишь.
— Да не нагнетайте вы, — шикнула на него офис-менеджер Анжелика, вертлявая и гибкая, как змейка. — Дайте послушать, что он там скажет.
— Ну слушай, слушай.
— Э-э, дорогие друзья, мы с вами не часто собираемся в полном составе. Даже вот с производства наши коллеги приехали.
Тут надо сказать, что офисные и производство между собой не очень-то ладили. Держались каждый своим кругом. Сотрудники управления посматривали на рабочих свысока, а те, в свою очередь, именовали управленцев «горячим цехом». Мол, с самого утра с чайниками бегают, сидят на нашей шее, да еще и нос воротят. Сейчас производство сидело на задних рядах.
— Э-э… В общем, уважаемые коллеги, по поручению уважаемого нашего Бориса Ильича Воронцова сообщаю вам, что было принято решение… э-э… снизить процент премиальных… э-э… на двадцать пять процентов.
Михаил Романович договорил и убрал листок в сторону. Как пишут в романах, воцарилась мертвая тишина, гулкая и страшная, как перед грозой. Какое-то время все сидели молча. Собрание переваривало услышанное. Президиум настороженно ждал реакции.
Надо пояснить, что заработок каждого сидящего в зале складывался из двух неравных частей: оклада и премиальных. Оклад был отмерен в точном соответствии с минималкой, то есть хватало его практически только на проезд до работы и обратно. А вот премиальные начислялись в зависимости от оборотов и были весьма неплохими. Сокращение премии означало, что у людей откусят четверть заработка.
— Ни хрена себе. А с чего вдруг? — раздалось с задних рядов, где сидело производство.
— Товарищи, товарищи, это же не от нас зависит, — храбро вступила в бой главбух. — Как маленькие, честное слово!
Тишина треснула и развалилась на куски. Все загомонили разом, зажужжали, как сердитые осенние мухи, поворачивались друг к другу, призывая один другого в свидетели. Из общего гула вырывались слова «ипотека», «к празднику» и «оборзели».
— Вот тебе бабушка и Юрьев день, — сказала сидящая слева от Соколова кадровичка Соня.
— Бред какой-то! — фыркнула технолог Анна Витальевна, обернувшись и смерив Соколова гневным взглядом, словно он лично нес ответственность за случившееся.
— А кем оно было принято? Решение это?
Громкий вопрос перекрыл прочие выкрики. Как тут же выяснилось, исходил он от Соколова. С ним время от времени случалось такое. Вроде и тихоня, и говорить ничего не собирается, а вдруг возьмет да и скажет.
— В каком смысле? — Тамара Игоревна поправила безупречно прилизанную прическу.
— Ну Михаил Романович сказал, что было принято решение, — пояснил Соколов. — Я вот хотел бы знать, кем оно было принято. Лично я в этом не участвовал.
— Да, точно, а кем? — выкрикнул Громов, приподнявшись на стуле.
— Руководством, — отрубила Тамара Игоревна.
— Но мы с вами, конечно, должны все обдумать и… одобрить данное решение, — быстро вставил Михаил Романович.
— Ага, нас обворовали, а мы еще и одобрить должны. Что, без нашего одобрения плохо спится? Мать честная, вот же сладко живем, аж зубы сводит! Слаще некуда, — не желал успокаиваться Громов.
Вокруг снова загомонили, перебивая друг друга. Тут надо пояснить, что небольшое предприятие, где они трудились, называлось «Сладость жизни», а производили здесь зефир, пастилу и мармелад. Главный слоган фабрики звучал: «Сладкая жизнь начинается здесь».
— Послушайте, послушайте, не вам одним приходится туго, — возмутился коммерческий директор. — Продукцию сбывать все труднее, покупателей найти сложно. Убытки. А вы говорите — премию.
В группе производственников началось шевеление. Вскочила тщедушная женщина крошечного роста. Коротко стриженные волосы плотно облепляли череп, отчего казалось, будто на голове у нее черная блестящая шапочка для бассейна.
— Так сбывайте, крутитесь! Мы работаем как лошади, а они продать не могут. Безобразие! Вот им и снижайте, раз они не могут продать. А мы при чем?
Голос у женщины, несмотря на маленький рост, был внушительный, басовитый и гулкий. Говорила она громко и при этом взмахивала руками, словно собираясь взлететь. Присутствующие, не сговариваясь, повернулись в сторону работников отдела сбыта и маркетинга Бориса и Богдана. Те всегда держались вместе и были похожи как близнецы, оба тощие, кадыкастые и очкастые. Устав их различать, все стали звать маркетологов просто «Бо-Бо». Услышав выпад в свой адрес, Бо-Бо переглянулись и ринулись в атаку.
— Да у нас телефон не смолкает! Как мы этот слоган придумали, продажи-то у нас в три раза, между прочим, выросли! А когда мы запустили кампанию «Сладость жизни — лучший подарок», так и…
— И вообще! Что значит «сбывать трудно»? — подколола кадровичка Соня. — Кто в конце года рапортовал о растущих объемах и процентах роста? Мы все это слышали, между прочим, вот в этом самом зале!
— Точно! — грохнуло производство. — В этом самом зале!
— Интересно, а руководство тоже меньше будет получать или им из наших премий возместят? — тонко, но звонко вопросила кладовщица Надежда.
— Да, вот именно! Себя-то, небось, не обидят!
Снова дружной волной поднялось производство.
— А на народ валят с претензиями!
— Друзья, друзья! Уважаемые коллеги! — Михаил Романович почувствовал, что разговор пошел в опасном направлении, и поспешил вмешаться.
— Все работали отлично. Претензий у руководства ни к кому нет. Но, понимаете, общее состояние экономики в условиях санкций и спада, а также сложная конкуренция в сфере… э-э… покупательная способность…
Он забуксовал, не зная, что сказать, и беспомощно оглянулся на коллег по президиуму.
— Надо войти в положение, — пришла на выручку Тамара Игоревна.
— Да мы давно уж вошли, всю жизнь в этом положении! Колени уже болят! — крикнул кто-то из производства.
Гомонили еще полчаса. Разговор ходил по кругу. Президиум вяло отбивался. В итоге, сообразив, что это ни к чему не приводит, руководство сочло за благо уйти.
— Друзья, мы сейчас все на взводе. Это понятно, это объяснимо, — Михаил Романович встал с места, снова вцепившись в свой листок. — А давайте мы с вами вернемся к разговору после праздников, когда страсти немного улягутся.
Трое из президиума резво двинулись к выходу. Артем Викторович, который был замыкающим, задержался на мгновение, чтобы выкрикнуть:
— Но решение в любом случае уже принято, имейте в виду!
И скрылся вслед за остальными.
Некоторое время народ в зале безмолвствовал. Расходиться, судя по всему, никто не собирался.
— Вот уроды! — смачно проговорил Громов. — Это же надо, а?
— А сказали, наше согласие требуется, — справедливо заметила Анжелика. — Я вот лично не согласна.
— Так какой идиот согласится-то? — закричал кто-то с задних рядов.
И снова что-то проснулось и заворочалось внутри Соколова. Какое-то дерзкое, непокорное чувство, требующее выхода. Он встал с места и, перекрывая голоса остальных, проговорил:
— Если позволим так с собой обращаться, они нас еще и приплачивать заставят за то, что мы на работу приходим, как в анекдоте. Нельзя этого допустить. Мы честно выполняли свою работу и должны получать нормальные деньги. Пусть себе урезают, что хотят.
— Правильно, — подпрыгнули на месте Бо-Бо, которые еще не пришли в себя от пережитого, когда на них чуть было не свалили всю вину.
— Что предлагаешь? — коротко спросил кто-то из рабочих.
— Я предлагаю забастовку.
— Ну прям Ленин, только без броневика, — хохотнула уборщица.
Соколов слегка покраснел и продолжил:
— Раз они про согласие заикнулись, значит, им наши подписи нужны для отчета. Не подписывать. Это раз. А еще — не выходить после праздников на работу.
— А это как же? Так ведь нам же засчитают прогул, — ахнула Надежда.
— Если никто не выйдет, то не засчитают. Что они всех разом возьмут и уволят? Кто тогда работать-то будет? Пока новых наберут, пока то да се — производство встанет. Если мы объединимся и вместе выступим, то они ничего нам не сделают.
— Да, парень дело говорит, — снова вскочила с места и замахала руками маленькая женщина с гулким голосом. — Вместе мы сила! Не выходим после майских, ничего не подписываем! Всех не пересажают!
Слова эти всколыхнули общественность. Соколов ощущал себя главным. К нему подходили, хлопали по плечу. Производство по очереди жали руки, а девушки строили глазки.
— А ты молодец, — сказала Соня. — Даже не ожидала от тебя.
— Пусть попробуют.
Что именно нужно попробовать, Соколов не уточнил, но было и так понятно.
— Соколов у нас отлично придумал. Мужик!
Бо-Бо радостно улыбались, будто им уже пообещали увеличить премиальные.
***
Майские праздники длились в этом году четыре дня и стали для Соколова временем настоящего триумфа. В первые два дня телефон не смолкал. То и дело звонил кто-то с работы, поздравлял, говорил, что они все вместе покажут еще этим «козлам из правления». Соколов чувствовал себя координатором штаба. Он впервые в жизни делал что-то для блага коллектива. Он радел за общее дело, отстаивая чужие интересы, чувствовал свою причастность к чему-то большому и важному, а потому ощущал не только гордость, но и неиспытанную прежде любовь ко всем этим замечательным людям, которые стихийно выбрали его своим лидером, прислушивались к его мнению и готовы были пойти по предложенному им пути.
— Может, у меня впереди политическая карьера? — спрашивал себя Соколов, и открывающееся перед мысленным взором будущее казалось перламутрово прекрасным, переливающимся самыми светлыми красками.
К последнему дню выходных звонки смолкли. Воцарилось напряженное молчание. Соколов ходил из угла в угол, литрами пил воду и сильно нервничал. Завтра рабочий день, а значит, старт забастовки. Решающий переломный момент, пробуждение самосознания.
Будильник не прозвенел, но Соколов все равно проснулся в положенное время. Дернулся было в сторону ванной комнаты. Пора было умываться, чистить зубы, бриться, собираясь на работу, но он пригвоздил сам себя к кровати. Никуда ему сегодня не надо. День покатился вперед, час за часом. Соколов постоянно порывался взяться за телефон, позвонить бастующим соратникам, но не делал этого. Руководитель движения не должен показывать, что психует, переживает и боится, а голос мог его выдать.
В половине второго прозвучал звонок, высветился городской номер. «Сладость жизни» на проводе. Сердце подпрыгнуло и кувыркнулось в районе горла. Наверное, поняли, что никто не пришел, и стали всех обзванивать, ликующе подумал Соколов, снимая трубку и ожидая услышать голос кого-то из руководителей предприятия. Однако он ошибся. Звонила Анжелика.
— Соколов, ты где? — поинтересовалась она.
— А ты где? — тупо спросил он, не понимая, что Анжелика забыла в офисе.
— Тут, на рабочем месте. Меня просили узнать, когда ты появишься.
Она пыталась говорить требовательно и сурово, но голос выдавал, вибрировал. Может, от чувства вины? Соколов вспомнил, какая Анжелика изворотливая, хитренькая, хотя и очень красивая.
— Кто тебя просил узнать насчет меня? Начальство? А ты зачем вышла вообще? Мы же договаривались…
— Ни о чем я с тобой не договаривалась, — перебила девушка. — Покричали, покричали, пар выпустили и разошлись. Только ты один как дурак.
— Что… я?
Горло Соколова как будто выстлали сухие колючки. Он тяжело сглотнул и договорил:
— Ты хочешь сказать, что все вышли… кроме меня?
— Само собой.
Видимо, она услышала прозвучавшее в его тоне потрясение и сжалилась над несчастным. Понизив голос, Анжелика быстро проговорила:
— Тебя с утра никто не искал. Сейчас только вот Михаил Романович велел найти. Я могу ему сказать, что ты болеешь и не сможешь сегодня прийти…
Рот Соколова наполнился горечью. Он хотел ответить и не смог. Нажал отбой, подумал секунду и набрал Громова.
— Алло, — отозвался тот.
— Ты на работе, значит? — скрипучим голосом спросил Соколов.
Громов откашлялся.
— Старик, ну ты что, всерьез что ли, а? Одно дело на собрание поорать, а другое — работу потерять. Уволили бы меня, где бы я работу нашел? Мне почти сорок. Так меня везде и ждут, еще и без высшего образования.
— Штрейкбрехер, — выплюнул Соколов.
— Я тебя, между прочим, не обзывал, — обиженно засопел Громов.
— Это не ругательство, это значит изменник, предатель общих интересов, тот, кто работает во время забастовки и таким образом срывает ее.
— Да что я один что ли такой? — возмутился Громов. — Странный ты, все же вышли.
— А если бы сделали, как положено, то все у нас получилось бы.
Громов вздохнул со стоном, как больной пес.
— Ой, ну ты как маленький, честное слово. Подумай головой, кто бы не вышел? Надежда, Соня, Анжелика, эти что ли с производства? Да все как штык тут были. Врут же как дышат. Ну как таким доверять?
— Вышли, потому что каждый так подумал про другого, что, мол, этот точно подведет. Поэтому мы и сидим в такой заднице, каждый сам за себя, а они наверху очень даже сплотились против нас.
Соколову стало противно, и Громов противен, и вся зефирно-мармеладная компания «Сладость жизни». Глупая, конечно, ситуация, а глупее всех выглядит в ней именно он. Соколов.
Помолчали.
— Кончай дурить, — примирительно сказал Громов. — Ладно, хоть не сократили, а только премию урезали, и на том спасибо. Хозяин — барин. Ну, знаешь ведь ты. Вроде я слышал, зато оклад обещают немножко поднять. Хоть что-то.
— Хоть что-то, — эхом откликнулся Соколов.
— Так вот и я о том, — приободрился Громов. — Плетью обуха не перешибешь, работать надо. Кредиты…
— Погоди, погоди, — внезапно вспомнил Соколов и подумал, что не все потеряно. — А подписи? Они же сказали нам, что подписи нужны!
— Анжелика сегодня утром раздала всем приказ для ознакомления. До конца рабочего дня велели подписать и сдать. Некоторые уже сдали.
— И ты подпишешь?
— Опять ты за свое. — Громов, похоже, терял терпение. — Куда я денусь-то? Что дурачка ты из себя строишь? И без нас уж все сделали. А подпись — это формальность. Слушай, давай-ка приходи ты на работу…
— Я увольняюсь, — сказал Соколов и повесил трубку.
Не собирался говорить, но в очередной раз внутри что-то заставило его открыть рот и произнести эти слова. А когда сказал, то понял: все правильно. Именно так и нужно поступить. Не может он появиться в офисе, прийти, как ни в чем не бывало, и сделать вид, будто все нормально.
Телефон зазвонил снова. Звонил, звонил. Соколов посмотрел на номер и выключил сотовый. Подошел к окну, посмотрел на людей, деловито бегущих по улице, и вспомнил мамины слова:
— Вечно тебе больше всех надо. Все не в ногу. Один ты в ногу.
— Такой уж уродился, — ответил он матери, которая жила в поселке под Томском. — Не переделаешь.
На душе стало полегче. Нет, Соколов не гордился своей смелостью и находчивостью, как тогда на собрании. С той поры он, кажется, значительно поумнел. Просто он понял, что и один в поле порой вполне может оказаться воином. Иногда кто-то должен им быть.
Автор: Белла Ас
---
---
Летняя дочка
Назвать Любу Григорьеву хорошенькой язык не поворачивался. Никак. При разных раскладах и ракурсах. Можно было на телефон фильтры наложить. Но красавица, которую создали фильтры, уже не была бы Любой. И это считалось бы типичным враньем и очковтирательством. А Люба никогда (ну почти никогда) никого не обманывала. В общем, Люба предпочитала быть самой собой. И во внешности, и в характере. Не нравится – проходите мимо. Вот и все!
Что она имела в арсенале? Если соблазнить кого-нибудь, так и ничего. Ростику Люба от роду небольшого. Ножки коротки, попа тяжеловата. Шее не хватало изящности, плечам – хрупкости. Ну а что ей делать – типичной селянке? Хрупкие лани в деревне не живут. Куда им со своими тоненькими ножонками и ручонками? Они и ведра не поднимут! Да что там ведро – с лопатой в огороде и минуты не продержатся!
Конечно, в Любином Каськове жили всякие женщины, и худышки в том числе. Но до телевизионных див дамам, взращенным на молоке и всю жизнь занимавшимся физическим трудом, ой, как далеко. Всякие «авокадо» и «шпинаты» деревенские есть не могут – им мясо физически необходимо! И работают совсем другие группы мышц, отнюдь «не попочные». Потому Каськовчанки были жилистыми или плотными. Ну а их приземистость диктовали гены, формировавшие облик поселянок много веков подряд.
В юности Люба частенько плакала, взглянув в зеркало: не лицо, а поросячья мордочка. Никакая косметика не помогала. Неопытной рукой Люба пыталась рисовать на веках стрелки и красить губы. Получалась мордочка неумело накрашенного поросенка. Она пробовала модно одеваться, покупая шмотки на стихийном рынке около магазина. Получалось смешно. Все эти топы и джинсы с низкой посадкой, сногсшибательно смотревшиеся на прозрачных моделях, на Любе сидели… как одежка на мопсе Фунтике, собачке главы местной администрации.
В общем, плюнула Люба на себя еще тогда, во времена стихийных рынков. Безразмерные кофты и легинсы – повседневная Любина одежда до сих пор. Слава богу, люрекса нет. И леопардовых принтов.
Типичная тетка. Ну и что? Люба жила себе в Каськово и нисколько не переживала по поводу внешности. Замуж ее взяли в двадцатилетнем возрасте. Муж Тимофей свою Любашу любил и такую, даже ревновал. Обыкновенный парень, коренастый и невысокий, похожий на супругу, как брат-близнец. Красавцев в Каськово тоже не водилось. А он и не заморачивался – ему не в кино сниматься. У него работа тяжелая. А Любка, жена, хорошая и добрая. И готовит, как богиня.
Потому и любил Тимофей, находясь по праздничному случаю в легком подпитии, называть благоверную «Богиней». Кстати, совершенно искренне, и других баб ему даром не нать! Вот так!
Жизнь у Григорьевых сложилась замечательно. Их день подчинялся привычному распорядку: ранний подъем, возня со скотиной, сытный завтрак. Пока Люба мыла посуду, Тимофей заводил свой тарантас, а потом оба уезжали на работу, в соседнее село, где процветал агрокомплекс, возведённый десять лет назад по государственной программе. Для брошенного в девяностые захудалого поселка – манна небесная. Огромному областному городу требовалась свежая, экологически чистая продукция. И город ее получал своевременно и в необходимых количествах.
После смены супруги возвращались домой, снова кормили скотину, чистили хлев и сарай, копались в собственном огороде.
Тимофей возился с тарантасом, ругая его и российский автопром: ракеты в космос отправляют, а машины делать так и не научились! Люба доила коз. В последнее время она увлеклась сырами. Народ сыры Любиного производства оценил за изысканный островатый вкус и свежесть. Уж очень хорош такой сыр с домашним вином и помидорами «черри».
Ну а что? Деревенские тоже вкус имеют. Современные люди, знающие толк в эстетике. А вы думали: живут в лесу, да молятся колесу? . . .
. . . дочитать >>