Она ждала трое суток.
Первые сутки прошли в оцепенении. Катерина сидела на краю постели в баньке, обхватив колени руками, и смотрела на остывшую буржуйку. Баба Клава приносила еду — картошку в мундира, кружку парного молока. Катерина не притрагивалась. Только пила воду — большими жадными глотками, будто в горле пересохло навсегда.
На вторые сутки она вышла в лес. Взяла винтовку, залегла на старой позиции — там, откуда простреливалась нейтральная полоса. В прицеле — никого. Ни наших, ни немцев. Только вороны на сгоревшем танке и ветер, шевелящий прошлогоднюю листву.
Она лежала шесть часов. Не стреляла. Смотрела.
Дядя Гриша нашёл её уже в сумерках. Сель на пень, вытащил кисет, закурил.
— Ты, девка, никак с ума сошла? Тебе приказ — ждать в расположении. А ты — на передовую. Зачем?
— Он там, — сказала Катерина, не отрываясь от прицела. — Я должна его видеть.
— Не видать его отседова. Разведка в тыл ушла. Километров за пять. Ты даже выстрелом не прикроешь.
— Я знаю.
— Знает она… — дядя Гриша выдохнул дым, покачал головой. — Пойдём, Катя. Не мучай себя. Вернётся твой Ветров. Куда он денется.
— Откуда вы знаете?
— А я всех своих уже схоронил. Жену, дочку, внука. Думаешь, мне легко? Но я живу. Потому что война не кончилась, пока я жив. А как кончится — тогда и помру. А тебе помирать рано. Ты молодая. Тебе жить да жить.
Она не ответила. Но винтовку опустила.
На третьи сутки в деревню пришла весть: разведгруппа вернулась. С «языком» и потерями.
Катерина бежала к штабу, не разбирая дороги, падая в грязь, сдирая ладони . Вокруг бегали санитары, двое раненых сидели на крыльце — один с перевязанной головой, другой с окровавленной рукой. Андрея среди них не было.
— Где Ветров? — спросила она у капитана.
Капитан поднял на неё тяжёлые, усталые глаза.
— В лазарете. Ранен.
— Тяжело?
— Пуля в плечо. Кость не задело. Полежит — и в строй. Жить будет.
Катерина не помнила, как добежала до лазарета. Им оказался обычный сарай, застеленный соломой.. Человек десять раненых — кто стонал, кто молчал, закусив губу.
Андрей лежал в углу на шинели, с перевязанным плечом, бледный, как известка. Увидел её — попытался улыбнуться, но вышло криво, через боль.
— Пришла, — сказал он. — А я знал, что придёшь.
Она упала на колени рядом, прижалась лбом к его груди, всхлипнула один раз — и замерла.
— Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак.
— Зато «языка» притащили. Майора. Важного. Завтра допрос, а послезавтра — наступление.
— Мне плевать на «языка»! — она подняла голову, глаза горели злым огнём. — Ты мог погибнуть!
— Не мог, — он здоровой рукой погладил её по волосам. — Ты же просила вернуться.
***
Всю ночь она просидела рядом. Санитарка принесла бинты, воду, сунула Катерине в руки кружку с горячим чаем — «Пей, а то свалишься». Она пила, не чувствуя вкуса, и смотрела, как Андрей спит.
Во сне он метался, бормотал что-то про взорванный мост, про комиссара, который плакал над сводками, про Зину — ту самую, санинструктора, похожую на Катерину. Она слушала и не ревновала. Потому что понимала: война навсегда останется в нём. Как осколок. Как шрам. Как второй скелет, который не вынуть.
Под утро он проснулся, открыл глаза — и сразу нашёл её взглядом.
— Ты здесь, — сказал он.
— Здесь.
— Не уходи.
— Не уйду.
Она осторожно, боясь сделать больно, легла рядом на солому. Прижалась к его здоровому боку, положила голову на здоровое плечо. Он обнял её — слабо, одними пальцами — и закрыл глаза.
— Кать, — прошептал он уже сквозь сон. — А ты помнишь, как мы первый раз поцеловались?
— Помню. На крыльце твоего дома. Ты боялся, что отец увидит.
— Не боялся я, — он улыбнулся, не открывая глаз. — Просто… ты была такая красивая. Я думал — не мой уровень.
— Дурак, — повторила она, но теперь ласково. — Спи.
— Спим вместе? — спросил он, уже проваливаясь в сон.
— Вместе.
Она поцеловала его в висок. И закрыла глаза.
Вокруг лежали раненые, стонали, кашляли, кто-то тихо молился в углу. Сарай был холодным, сквозняк гулял по щелям. Но Катерине было тепло. Потому что он дышал рядом. Живой. Тёплый. Её.
Утром пришёл капитан, посмотрел на них, склонившихся друг к другу, — и ничего не сказал. Только бросил санитарке: «Чтоб обоим горячий завтрак. И чаю побольше».
Санитарка понимающе кивнула.
Война продолжалась, но в этом сарае, среди крови и соломы, кто-то невидимый поставил маленькую точку. Точку, за которой начиналась не война, а жизнь.
Пока ещё очень хрупкая. Пока ещё на грани.
Но жизнь.
***
Рана заживала медленно — плечо ныло по ночам, мешало спать, заставляло Андрея просыпаться с глухим стоном. Катерина сидела рядом, держала его за руку, ждала, когда боль отпустит. Лекарь сказал: «Повезло, кость цела. Но месяц без боя — железно. Пуля задела нерв, рука будет слабеть, если не беречь».
Месяц на войне — вечность. Но капитан, глядя на перевязку, сказал: «Оставайся при штабе. Связным. Документы подтянем, справку оформим».
— Какие документы? — спросил Андрей. — Я же Ветров. У меня только временное удостоверение.
— Оформим постоянное. И фамилию твою… — капитан замялся, почесал затылок. — С этой фамилией проблемы. Ты, извини, для всех — пропавший без вести. Если всплывёшь как Корсаков — начнутся вопросы. А время военное, проверки — знаешь, чем пахнут.
Катерина, стоявшая в дверях, почувствовала, как похолодели пальцы.
— То есть, — медленно спросила она, — он всю войну должен быть не собой?
— До конца войны, — поправил капитан. — А там — разберутся. Победителям бумажки легче править.
Андрей молчал. Сидел на койке, опустив голову. Катерина видела, как напряглись желваки, как побелели костяшки.
— Товарищ капитан, — сказал он глухо. — А можно мне… ну, не Ветровым. Ветров — это чужая фамилия. Я её носил год, и за это время… — он запнулся. — В общем, можно я сам выберу?
— Выбирай, — разрешил капитан. — Лишь бы звучало по-русски и не вызывало вопросов.
Андрей поднял глаза на Катерину. В них была такая тоска, что у неё сжалось сердце.
— Кать, — сказал он. — Можно я возьму вашу фамилию?
-Конечно,Андрей...
— Тогда я буду Горбунов, — сказал он. — Если можно.
Капитан кивнул, что-то пометил в блокноте.
— Завтра будут бумаги. А ты, — он повернулся к Катерине, — проследи, чтобы он рукой не дёргал. И чтобы в разведку не рвался раньше времени. А то знаю я таких героев.
Капитан вышел. В лазарете стало тихо — только за стеной кто-то храпел в три ноздри, да дождь барабанил по жестяной крыше.
— Горбунов, — тихо повторила Катерина. — Горбунов Андрей… А как отчество?
— А отчество твоего отца какое? — спросил он.
— Николаевич.
— Значит, Андрей Николаевич Горбунов, — он криво усмехнулся. — Звучит как настоящее.
Она подошла, села рядом, взяла его за руку.
— Это настоящее, — сказала она. — Потому что ты — настоящий. Тот, кто выжил. Кто вернулся. Кого я люблю. А фамилия — это буквы.
— Для военных — не буквы, — возразил он. — Для военных фамилия — это судьба. Я год был Ветровым. Ветров ничего не боялся, Ветров ходил в разведку, Ветров убивал. А теперь я должен стать Горбуновым. Кто такой Горбунов? Никто.
— Ты для меня — не никто, — сказала она твёрдо. — Ты — Андрей. И всё.
Он посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом. Потом притянул к себе здоровой рукой, уткнулся носом в её волосы.
— Если бы не ты, — прошептал он, — я бы, наверное, сдался. Не немцам, а вот этому — что меня нет. Что я не я. Ты меня вытаскиваешь. Каждый раз.
— А ты меня, — сказала она. — Каждый раз. Мы квиты.
***
Через три дня Андрею принесли новое удостоверение личности. Серая бумажка, фотография — бледный, с запавшими глазами, но живой. В графе «фамилия» значилось: Горбунов А.Н.
Он долго смотрел на эти буквы, потом спрятал удостоверение во внутренний карман гимнастёрки — туда, где сердце.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь я Горбунов. Только это ничего не меняет.
— Меняет, — возразила Катерина. — Теперь у тебя есть дом. Даже если войны не будет.
— Какой дом?
— Наш дом..Моих родителей ...Ты теперь к нам ближе стал,роднее...Улыбнулась Катя..
Андрей хотел что-то сказать, но промолчал. Потому что слово «дом» сейчас казалось таким же далёким, как мирное небо. Недосягаемым. Неправдоподобным.
Но Катерина говорила уверенно. И он почти поверил.
***
Через неделю пришёл приказ: часть перебрасывают под Орёл. Предстояло тяжёлое наступление. Андрей, несмотря на ещё не зажившее плечо, записался в разведку — «язык» нужен был срочно, перед прорывом. Капитан ругался, махал кулаками, но потом махнул рукой: «Иди. Но если подстрелят — пеняй на себя. И снайпершу свою предупреди, чтобы не психовала».
Катерина узнала об этом вечером. И сказала только одно:
— Я пойду с тобой.
— Куда? — он не понял.
— На задание. Я снайпер. Я нужна для прикрытия.
— Там не нейтралка. Там тыл врага. Ты не ходила в тыл.
— Научусь, — отрезала она.
Спорить было бесполезно. Андрей знал этот тон — когда Катерина сказала «я пойду», её не могли остановить ни пули, ни приказы, ни сам чёрт.
Капитан, выслушав их обоих, долго тер переносицу, потом выдал:
— Чёрт с вами. Идите вместе. Но если что — стрелять первой, не думать, не жалеть. И вернуться обоим. Это приказ.
— Есть, — сказали они хором.
И вышли из штаба — в ночь, в дождь, в неизвестность.
Продолжение следует ...