Немцы пошли валом.
Катерина никогда не видела столько вражеской пехоты сразу — серые шинели, каски, мелькающие между деревьями, перекатывающиеся через гребни высот. Их было не остановить пулями, не сдержать гранатами. Они перли, как лавина, сметая передовые окопы, давя наши заградительные отряды, пробивая коридор для танков.
— Отходим! — закричал капитан, когда первый «тигр» выполз на позицию артиллеристов и раздавил пушку вместе с расчётом. — Отходим на вторую линию!
Катерина не слышала. Она лежала на старом НП, вбитая в землю, и стреляла. Каждый выстрел — один немец. Выдох — спуск — попадание. Выдох — спуск — попадание. Словно не она, а кто-то другой водил её пальцем, наводил прицел, считал поправки на ветер.
— Горбунова, мать твою, отходи! — капитан схватил её за плечо.
— Сейчас! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Ещё один!
Она сняла пулемётчика, который разворачивал пулемет на фланге. Потом — офицера с картой, высунувшегося из блиндажа. Потом — ещё одного пехотинца, который бежал впереди цепи.
— Всё! — капитан выдернул её из укрытия. — Бегом!
Она побежала. Сзади ухали разрывы, свистели осколки, где-то рядом кричал раненый — долгим, нечеловеческим воплем. Катерина не оборачивалась. Она бежала, пригибаясь, перепрыгивая через воронки, спотыкаясь о трупы.
Вторая линия обороны проходила по берегу небольшой речушки. Там уже рыли окопы, устанавливали пулемёты, подтягивали резервы. Капитан бросил Катерину на правый фланг — прикрывать переправу.
— Если немцы перейдут реку — мы все здесь ляжем, — сказал он. — Не пропусти.
Она кивнула и залегла за мешками с песком.
***
Час. Два. Три.
Немцы подошли к реке, но переправляться не спешили. Окапывались на том берегу, ставили миномёты, прощупывали нашу оборону. Катерина сняла троих, которые высунулись из-за кустов, — остальные залегли.
— Молодец, — сказал капитан, проползая мимо. — Держи их, пока артиллерию не подтянут.
Артиллерию подтянули через час. «Катюши» ударили с тыла — залп, второй, третий. Лес на том берегу вспух огнём и дымом, земля застонала, заходила ходуном. Немецкая атака захлебнулась. Те, кто выжил, побежали назад, бросая оружие, срывая с себя каски.
— Есть! — заорал кто-то рядом. — Есть, гады! Бегут!
Катерина опустила винтовку, выдохнула. Руки тряслись — от усталости, от напряжения, от того, что кончились патроны. Она не помнила, сколько выстрелила.
— Ты жива,не ранена? — раздался голос сзади.
Она обернулась. Андрей. С бинтами, проступающими сквозь гимнастёрку, с винтовкой в руках — его подняли из медсанбата, когда стало жарко.
— Жива, — сказала она. — А ты что здесь?
— А ты думала, я буду лежать, пока ты воюешь? — он присел рядом, вытер лицо рукавом. — У меня лёгкое ранение. Я воюю.
Она хотела сказать что-то резкое, но передумала. Просто взяла его за руку.
— Мы выстояли, — сказала она.
— Пока да, — ответил он. — Но это только начало. Немцы перегруппируются и снова пойдут.
— Тогда я снова их встречу.
Он посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом.
— Кать, — сказал он. — Сегодня такой тяжёлый день ...Ты как?
— Нормально, — ответила она. — А должна быть как?
— Должна ненавидеть. Должна плакать. Должна… не знаю. Но не быть нормальной.
Она промолчала. Потому что он был прав. Внутри неё что-то сломалось — давно, ещё под Ржевом, когда пришла похоронка. С тех пор она не плакала по чужим. Она вообще почти не плакала. Только по нему — и то один раз, в медсанбате.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я иногда забываю, зачем мы воюем. За Родину, за правду — это слова. Я воюю за тебя. Чтобы ты жил. Чтобы мы оба жили. И когда я стреляю в немца — я не думаю о нём. Я думаю: одним меньше — тебе безопаснее.
— А если меня убьют? — спросил он. — Что тогда?
— Тогда я буду стрелять дальше, — она подняла на него глаза. — Потому что без тебя мне всё равно будет нечего терять. И я стану ещё опаснее.
Он обнял её — неловко, одной рукой, боясь задеть перевязанное плечо. Она прижалась к нему, уткнулась носом в воротник...
— Не умирай, — прошептала она. — Пожалуйста. Не умирай.
— Не буду, — ответил он. — Обещаю.
***
Ночью немцы не пошли. Затишье — тяжёлое, давящее, как перед грозой. Катерина не спала. Сидела на бруствере окопа, смотрела на звёзды. Андрей был рядом, курил — махорка тлела красным глазком в темноте.
— Кать, — сказал он. — А ты помнишь, как мы собирались пожениться? В сорок первом. Свадьбу хотели на Троицу.
— Помню. Мать уже рушники вышила.
— А я сапоги новые купил. Хромовые. Думал — в них под венец пойду.
Она усмехнулась...
Они помолчали. Где-то далеко ухнула пушка — одиночный выстрел, будто кто-то спросонья пальнул.
— Андрей, — сказала Катерина. — А ты боишься, что после войны… ну, мы будем чужими? Что война нас сломает?
— Боюсь, — ответил он честно. — Я уже сломан. Ты посмотри на меня — я сплю с ножом под подушкой, вздрагиваю от каждого хлопка, не могу смотреть на жареное мясо. Какой из меня муж? Но, — он повернулся к ней, — если ты готова жить с таким — я попробую. Стану человеком. Медленно, но стану.
— Я готова, — сказала она. — Я сама не лучше. Я считаю убитых. Я вижу их лица по ночам. Я иногда не могу отличить сон от яви.
— Мы друг друга вылечим, — сказал он. — После войны. Будет время.
— Будет, — согласилась она. — Должно быть.
На востоке снова начало светлеть. Ночь кончилась. И вместе с ней кончилось затишье.
Из леса на том берегу ударила миномётная батарея. Катерина схватила винтовку, Андрей — автомат. Война продолжалась.
И не было у неё ни жалости, ни усталости. Только долг — перед Родиной, перед собой и перед тем, кто сидел рядом в грязном окопе и сжимал в руке оружие.
***
Осень пришла внезапно — в одну ночь. Сбросила с деревьев листву, затянула небо свинцовыми тучами, наполнила воздух запахом прелой земли и дыма. Наступление замедлилось — немецкие части успели закрепиться на новых рубежах, подтянуть резервы, и каждый километр давался теперь с боем, с потерями, с бессонными ночами в промокших окопах.
Катерина уже не считала дни. Она считала выстрелы. К началу октября на её счету было тридцать семь подтверждённых целей — командир полка представил её к ордену Славы III степени, но награда затерялась где-то в штабных коридорах. Ей было всё равно. Не за наградами она пришла на войну.
Андрей ходил в разведку почти каждую ночь. Возвращался под утро — злой, продрогший, с красными глазами. Иногда с «языком», иногда без. Иногда — раненый. В начале октября осколок мины чиркнул его по скуле — на полсантиметра ниже, и он лишился бы глаза. Катерина, увидев его в медсанбате, не заплакала. Только стиснула зубы так, что заныли челюсти.
— Везучий, — сказал лекарь, накладывая швы. — Второй раз за месяц. Тебе бы в цирк, а не на фронт.
— В цирке скучно, — ответил Андрей, морщась от боли.
Катерина не улыбнулась. Она сидела рядом, держала его за руку и молчала. Слова кончились. Остались только прикосновения — горячие пальцы, сухая ладонь, частое дыхание.
— Ты чего? — спросил он, заметив её лицо.
— Ничего, — ответила она. — Просто… надоело.
— Что надоело?
— Бояться. Каждый день. Каждую минуту. Когда ты уходишь в разведку — я не сплю. Лежу и слушаю, не начнётся ли обстрел, не принесут ли весть. Я убила тридцать семь человек, Андрей. А боюсь до смерти одного — что тебя убьют.
Он притянул её к себе здоровой рукой, поцеловал в макушку.
— Не убьют. Я уже говорил — меня кто-то бережёт. Может, Бог. Может, ты.
***
В середине октября их часть отвели на переформирование. Две недели отдыха — если можно назвать отдыхом жизнь в промёрзших палатках, сухой паёк и бесконечные тренировки. Катерина спала по четыре часа в сутки — всё остальное время уходило на стрельбы, разборку-сборку винтовки, изучение новых тактических схем.
Андрея, несмотря на швы, от тренировок не освободили — разведчиков не хватало, каждый был на счету.
Они виделись редко, урывками, чаще всего у полевой кухни — стояли в очереди за баландой, молчали, изредка обменивались взглядами. Слова были не нужны. Всё уже сказано.
Однажды вечером, когда Катерина сидела у костра и чистила оптику, к ней подсел дядя Гриша. Старый снайпер вернулся из госпиталя — глуховатый, с трясущимися руками, но всё ещё опасный.
— Девка, — сказал он, раскуривая цигарку. — Ты как?
— Нормально.
— Врёшь. Я вижу. Ты в себя ушла. Внутрь. Туда, где темно. Выходить пора.
— Не могу, — ответила она. — Если я выйду — я развалюсь. А мне нельзя. Я снайпер.
— Снайпер — это не робот, — дядя Гриша выпустил дым в осеннее небо. — Снайпер — это человек, который умеет ждать. А ты разучилась ждать. Ты только убиваешь. И боишься.
— Чего я боюсь? — она подняла на него глаза.
— Того, что он умрёт. И ты останешься одна. С тридцатью семью убитыми и пустотой внутри. Ты думаешь, что если будешь сильной — ничего не почувствуешь. А сильная — это не та, кто не чувствует. Сильная — это та, кто чувствует и продолжает жить.
Катерина промолчала. Потому что он был прав. Как всегда.
***
В ту ночь она не спала. Сидела на нарах, смотрела в темноту, слушала, как храпят солдаты, как где-то далеко ухают пушки. Потом встала, натянула шинель и вышла.
Андрей сидел у штабной палатки, курил, смотрел на луну.
— Не спится? — спросил он.
— Нет. Дядя Гриша сказал, что я ушла в себя. Что пора выходить.
— Он мудрый мужик, — Андрей подвинулся, освобождая место рядом. — Садись.
Она села. Взяла его за руку. Молчала.
— Кать, — сказал он. — А ты когда-нибудь думала о том, что будет после?
— После чего?
— После войны.
— Иногда. Но мне страшно об этом думать.
— Почему?
— Потому что я не знаю, кто я без войны. Снайпер...Девушка, которая умеет убивать. Которая видела смерть сотни раз. Которая не умеет любить по-мирному.
— Научишься, — сказал он. — Мы оба научимся.
Она посмотрела на него — на его шрам, на впалые щёки, на серые глаза, в которых отражалась луна.
— Ты веришь в это? — спросила она.
— Должен верить, — ответил он. — Иначе зачем мы воюем? Зачем убиваем? Зачем рискуем каждую секунду? Ради того, чтобы просто выжить? Нет. Мы воюем ради того, чтобы потом жить. По-настоящему. Спокойно. Долго.
Катерина прижалась к его плечу, закрыла глаза.
— Долго — это сколько? — спросила она.
— Лет пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят.
— Много.
— А я хочу много. С тобой. Чтобы внуки были. Чтобы дом. Чтобы ты не держала винтовку, а держала мою руку. И не считала выстрелы, а считала годы.
Она тихо заплакала — впервые за много месяцев. Не от боли, не от страха. От надежды. От того, что он говорил о будущем, которого она боялась даже представить.
Андрей обнял её, прижал к себе.
— Выходи, — сказал он. — Выходи из себя. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Луна
светила им в спины. Война шла где-то рядом. Но в эту минуту они были не на войне. Они были просто мужчиной и женщиной, которые обещали друг другу жизнь.
И это было сильнее любой пули.
Продолжение следует ...