Май 1945 года встретил их на подступах к Берлину. Небо над городом было красным — от пожаров, от залпов «катюш», от тысяч ракет, которые взлетали в ночь победы. Война кончалась. Не спеша, с хрипом, с последними выстрелами, с предсмертными судорогами тех, кто отказывался верить в конец.
Катерина не стреляла уже третьи сутки. Немцы сдавались сами — толпами, с поднятыми руками, с белыми тряпками на автоматах. Она смотрела на них через прицел, но спусковой крючок не нажимала. Кончилось. То, ради чего она училась стрелять, ради чего замерзала в снегу, ради чего потеряла счёт убитым — кончилось.
Андрей нашёл её у Рейхстага, на второй день после штурма. Он был чумазый, небритый, с перевязанной головой — осколок снова задел, по касательной, но в этот раз ему повезло. Он бежал по площади, расталкивая толпу, и кричал её имя.
— Катя! Катя!
Она услышала, обернулась. И бросилась к нему — через груды битого кирпича, через обгоревшие остовы машин, через солдат, которые обнимались, плакали, стреляли в воздух от радости. Они столкнулись посреди площади, обхватили друг друга, и стояли так — не двигаясь, не говоря ни слова.
Вокруг кричали «Победа!», гремел оркестр, кто-то палил из трофейного парабеллума. А для них время остановилось.
— Живая, — выдохнул он.
— Живой, — ответила она.
И они поцеловались — посреди войны, которая наконец-то кончилась.
***
Домой они вернулись в августе. Не вместе — эшелоны шли в разное время, демобилизация растянулась на месяцы. Катерина приехала первой. Мать встретила её на крыльце — седая, сгорбленная, в чёрном платке.
— Катюшка… — прошептала она и заплакала.
Они обнимались долго, наверное, с час. А потом Катерина сказала:
— Мам, он жив. Андрей жив.
Мать отшатнулась, перекрестилась.
— Как? Похоронка же была…
— Ошибка. Он выжил. Он вернётся. Только он теперь не Корсаков. Он Горбунов. Я тебе потом объясню.
Мать ничего не поняла, но перекрестилась ещё раз и пошла ставить самовар. Для войны время кончилось. Начиналось мирное время, в котором нужно было отогревать души, заново учиться жить и верить.
Андрей приехал через две недели. В потрёпанной гимнастёрке без погон, с вещмешком за плечами, с новым шрамом над бровью. Сошёл с подводы у околицы, постоял, глядя на дом. Катерина ждала у калитки. Не побежала навстречу — просто стояла и смотрела.
Он подошёл. Остановился в шаге.
— Здравствуй, Катя.
— Здравствуй, Андрей.
— Я вернулся, — сказал он. — Как обещал.
— Я ждала, — ответила она. — Как обещала.
Он шагнул к ней, обнял, уткнулся лицом в её волосы. И заплакал — впервые за четыре года войны. Не стесняясь, не пряча лица. Просто плакал, как ребёнок, который наконец добрался до дома.
***
Свадьбу сыграли на Покрова. Небольшую — без гармошки, без плясок, без белого платья. Катерина надела ситцевое платье в горошек, мать вынула из сундука те самые рушники — вышитые ещё до войны, сорок штук.
После загса сели за стол во дворе — блины, солёные огурцы, пол-литра самогона...
— Ну, дети, — сказала мать , поднимая кружку. — Выжили. Дай бог, чтобы больше никогда не стреляли. Чтобы хлеб был. Чтобы дети были. Чтобы мир.
— Чтобы мир, — повторили все.
Катерина посмотрела на Андрея. Он улыбался — той самой улыбкой, которую она помнила с танцев. Мальчишка в галифе, который боялся пригласить её. Он никуда не делся. Он выжил. Вернулся. Был здесь, рядом, живой.
— О чём задумалась? — спросил он.
— О том, — ответила она, — что стихи — не ложь. Помнишь? «Жди меня, и я вернусь…»
— Помню, — он накрыл её ладонь своей. — Я вернулся.
— А я ждала.
Они чокнулись кружками, выпили до дна. И над ними — над домом, над деревней, над всей землёй, которая наконец-то перестала гореть, — вставало тихое, мирное небо.
Без разрывов. Без выстрелов.
Просто небо. И они под ним — двое из тех, кто прошёл войну и остался жить.
Не для подвига. Для любви.
Конец.