Руки в муке, телефон на столе экраном вверх. «Ваша заявка одобрена, ставка 16,2%, подпишите в течение пяти рабочих дней». Галя перечитала сообщение из банка третий раз, вытерла пальцы о фартук и набрала мужа.
— Лёш, одобрили. Шестнадцать и два.
— Ну вот, — Лёша выдохнул так, будто до этого минуту не дышал. — Мама же говорила — дачу продадим, закроете первый взнос. Значит, всё складывается.
Всё складывалось. Формально.
Дачу Нина Павловна обещала продать ещё в январе, когда они только начали смотреть квартиры. Галя тогда нашла двушку в Кузьминках — вторичка, но после ремонта, с отдельной кухней десять метров и балконом на тихий двор. Пять девятьсот. Для Москвы — подарок. Для них с Лёшей — космос, но с первым взносом от дачи — реальность.
— Продавайте, — сказала тогда Нина Павловна по телефону, буднично, между делом, будто речь шла о старом комоде на «Авито». — Дача всё равно стоит, я туда три года не езжу. Вам же на первый взнос, правильно? Ну и берите.
Галя даже записала в заметки: «Свекровь — дача — первый взнос». Как будто без записи могло оказаться, что ей послышалось.
Не послышалось. Нина Павловна повторила это при Лёше, при его сестре Свете, при соседке Тамаре Ивановне, которая случайно зашла за солью. Повторила так много раз, что Галя перестала сомневаться и начала считать.
Дача в Кашире, шесть соток, дом — щитовой, но крепкий. Риелтор оценил в два с половиной миллиона, если быстро. Два двести — если очень быстро. Квартира стоила пять девятьсот. Первый взнос — минимум двадцать процентов, миллион сто восемьдесят. Дача перекрывала с запасом. Остаток — на ремонт, переезд, мебель Костику в детскую.
Галя составила таблицу в телефоне: ежемесячный платёж при разных сроках, с учётом их зарплат, с учётом того, что Костик через год пойдёт в школу и расходы вырастут. Выходило туго, но возможно. Если не болеть, не ломать машину, не терять работу.
Они так и жили последние два года — в съёмной однушке на «Выхино», где Костик спал на диване за шкафом, а они с Лёшей — на разложенном кресле-кровати, упираясь ногами в стену. Хозяйка подняла аренду до тридцати пяти тысяч и намекнула, что летом поднимет ещё. Галя работала администратором в стоматологии, Лёша — мастером в сервисе по ремонту бытовой техники. Вместе выходило около ста сорока тысяч, и каждый месяц Галя играла в тетрис: аренда, сад, продукты, проезд, оплата телефонов, интернет, Костику на секцию по дзюдо.
Своих накоплений на первый взнос не было. Были сто двадцать тысяч на карте — неприкосновенный запас, который она копила два года по пять тысяч в месяц. Смешные деньги, если честно.
Документы на дачу Нина Павловна передала Лёше в конце февраля. Галя видела, как он привёз папку — потрёпанную, с резинкой, пахнущую старым шкафом. Выписка из ЕГРН, кадастровый паспорт, план участка от руки на тетрадном листе.
— Мам сказала, ищите покупателя сами, ей некогда этим заниматься, — Лёша положил папку на холодильник.
Галя нашла риелтора за два дня. Потом — оценщика. Потом — покупателя: мужчина из Ступино, хотел дачу для матери, готов был взять за два триста, если быстро оформят. Галя позвонила Нине Павловне согласовать цену.
— Два триста? Ну, нормально. Оформляйте, я подпишу что надо.
Они подали заявку на ипотеку. Галя собрала справки за три дня — 2-НДФЛ, копии трудовых, выписки по счетам. Лёша сходил к нотариусу, заверил согласие на сделку. Банк рассматривал заявку три недели, и все три недели Галя просыпалась в пять утра и лежала, слушая, как за стеной сопит Костик.
И вот — одобрили.
Галя вытерла руки о полотенце, выключила плиту и набрала Нину Павловну.
— Нина Павловна, банк одобрил. Нам нужно в течение пяти дней подписать. Покупатель на дачу ждёт, когда вы подъедете к риелтору.
Пауза.
— Галь, я тебе перезвоню, ладно? У меня тут Света приехала, мы заняты.
Света — Лёшина сестра, старше его на четыре года. Жила в Туле с мужем Игорем, работала бухгалтером на заводе. Детей у них не было десять лет, а потом Света забеременела — неожиданно, в тридцать восемь. Нина Павловна тогда обзвонила, кажется, всех знакомых и незнакомых. Галя порадовалась за Свету. Ну, почти порадовалась. Потому что уже тогда, в марте, что-то сдвинулось в голосе свекрови. Появилась интонация, которой раньше не было. Мягкая, обволакивающая — будто Нина Павловна вспомнила, что у неё есть ещё один ребёнок. И этот ребёнок не Лёша.
Нина Павловна не перезвонила ни в тот день, ни на следующий.
Галя позвонила сама. Трубку взяла Света.
— Привет, Галь. Мама сейчас не может, мы тут разбираемся с одной темой. Она тебе сама наберёт.
— Свет, у нас пять дней на подписание. Осталось три. Нам правда нужно, чтобы Нина Павловна подъехала к риелтору.
— Я передам.
Галя положила трубку и почувствовала знакомую горечь. Она уже ловила это ощущение раньше — когда на свадьбе Нина Павловна произнесла тост за «моего Лёшеньку, который наконец нашёл себе хозяйственную девочку». Не «любимую». Не «умную». Хозяйственную.
На четвёртый день Лёша поехал к матери сам.
Вернулся через три часа. Сел на кухне, положил ключи от машины на стол и сказал:
— Она не продаст.
Галя стояла у раковины. Держала в руке губку.
— Как — не продаст?
— Света попросила прописать её на даче. Ей в Туле негде, они с Игорем снимают, а ей рожать в июле, и она хочет прописку в Московской области — говорит, хочет наблюдаться в нормальной поликлинике. И мама сказала — ну конечно, родная дочь, она беременная, как я ей откажу.
— Подожди. Прописать — это одно. А продать?
— Мама сказала: продажу пока отложим. Пока Света не родит и не разберётся.
— Пока не разберётся — это когда? Она в июле родит. Потом грудной ребёнок. Это год минимум. А ипотеку нам через два дня подписывать.
— Я ей так и сказал.
— И что?
Лёша посмотрел на неё. Галя впервые увидела в его глазах не растерянность — злость. Но направленную на себя.
— Она сказала: «Лёш, ну вы-то молодые, подождёте. А Светочка в положении, ей сейчас стресс нельзя».
Галя положила губку на край раковины. Аккуратно, не торопясь.
— Нам тоже стресс нельзя, Лёш. Нам через два дня подписывать договор, в который мы заложили её дачу как первый взнос. У нас нет другого первого взноса. У нас сто двадцать тысяч на карте — это даже не десять процентов.
— Я знаю.
— И что ты ей сказал?
— Что мы на неё рассчитывали. Что она сама предложила.
— А она?
— Заплакала.
Конечно. Нина Павловна всегда плакала, когда заканчивались аргументы. Не от горя — от привычки. Слёзы у неё работали как стоп-кран: дёрнул — и все замолчали, потому что мама плачет, значит, мы плохие.
Галя позвонила риелтору и попросила отсрочку. Банк мог продлить одобрение на месяц, но ставка пересчитается, если ключевая изменится. Покупатель из Ступино ждать не стал — у него были ещё два варианта.
Галя сидела вечером на кресле-кровати, подтянув колени к груди. Четыре месяца — справки, звонки, просмотры, таблицы, бессонные утра — обнулились. Не из-за кризиса, не из-за банка. Из-за одного телефонного разговора между матерью и дочерью, в котором Галю даже не упомянули.
Костик подошёл, ткнулся лбом ей в плечо.
— Мам, мы переезжаем?
— Пока нет, Кость.
— А когда?
— Разберёмся.
Он кивнул и ушёл за шкаф. Шесть лет, а уже научился не переспрашивать.
Через неделю Нина Павловна позвонила сама. Голос виноватый, но с оттенком, который на самом деле означает: «Я уже всё решила, а теперь хочу, чтобы вы сказали, что не обиделись».
— Галочка, ну ты пойми. Света — она же одна в Туле. Игорь этот её — ну ты сама знаешь. Денег нет, квартиры нет, ребёнок на подходе. Я же мать, мне разорваться, что ли?
— Нина Павловна, вы нам сами предложили дачу. Мы под это считали ипотеку. Мы потеряли покупателя.
— Ну так найдёте другого. Рынок-то большой.
— Рынок большой, а дача ваша — одна. И она теперь со Светиной пропиской.
— Галь, ну ты прямо как бухгалтер. Всё считаешь, считаешь. Мы же семья, ну.
Вот это «мы же семья» Галя слышала столько раз, что фраза потеряла смысл, как слово, которое повторяешь, пока оно не превратится в набор звуков. Семья — это когда можно обещать и не выполнять, а потом сказать «мы же семья», и это обнуляет всё.
— Нина Павловна, я не бухгалтер. Я четыре месяца жила по вашему слову. Вы сказали — продавайте. Мы продавали. А теперь вы говорите — подождите. И мы должны ждать, потому что Света беременная. А когда она родит? Тогда — подождите, у неё грудной. А потом — подождите, ребёнку год. А потом — пусть Света пока на даче поживёт.
— Галь, ну что ты нагнетаешь.
— Я не нагнетаю. Я описываю то, что будет.
Нина Павловна помолчала. А потом сказала:
— Ну а что вы хотели, Галь? Это моя дача, моё право. Я хотела — предложила. Передумала — передумала. Вы же на мне не женились, в конце концов. На Лёше ты женилась, вот с Лёшей и решайте.
Галя нажала отбой.
Лёша пришёл с работы, увидел её лицо и сел рядом, не снимая куртки.
— Что мать сказала?
Галя пересказала. Ровно, без эмоций, как диктор в новостях. Хотя внутри хотелось кричать — не на свекровь, а на саму себя. За то, что поверила. За то, что записала в заметки. За то, что четыре месяца строила планы на чужом обещании — и ведь знала, что Нина Павловна такая. Она всегда была такая.
Три года назад обещала помочь с ремонтом в съёмной квартире. «Я Лёше отложила пятьдесят тысяч, заберите когда надо». Когда «надо» наступило — деньги ушли на подарок Свете к юбилею свадьбы. «Ну, Свете десять лет с Игорем, а вы молодые, успеете ещё».
Два года назад обещала посидеть с Костиком, пока Галя выйдет на подработку по выходным. Посидела два раза. На третий позвонила и сказала, что у неё давление. Подработка накрылась.
— Лёш, — сказала Галя. — Мне нужно, чтобы ты сейчас не защищал маму.
— Я не защищаю.
— И мне нужно, чтобы ты сказал честно. Ты знал, что она может передумать?
Лёша молчал секунд десять. Для их кухни — для этой чужой кухни, три на три, с жёлтыми обоями в подсолнухах — это было долго.
— Догадывался.
— И промолчал.
— А что бы я сказал? «Не верь моей матери»? Ты бы спросила — а зачем тогда она предлагает? И я бы не знал ответа.
— Зачем она предлагает — я теперь знаю, — Галя встала, убрала со стола Костикову тарелку. — Чтобы мы были ей благодарны. Чтобы звонили, приезжали, спрашивали «как дела, Нина Павловна». Чтобы она чувствовала себя главной. А как дошло до денег — нашёлся ребёнок поважнее.
— Галь.
— Что?
— Света правда в тяжёлой ситуации. Игорь полгода без нормальной работы, халтурит, они реально на мели.
Галя поставила тарелку в раковину.
— Лёш, Света в тяжёлой ситуации. И мы в тяжёлой ситуации. Разница в том, что Свете помогают, а нам обещают. Мне тридцать два года. Тебе тридцать четыре. Мы семь лет снимаем. Костик ни разу в жизни не жил в собственной квартире.
На следующий день Галя сделала то, на что не решалась четыре месяца: села и пересчитала всё без дачи.
Двушка в Кузьминках отпадала. Она открыла «Циан» и стала искать однушки. На окраине, без ремонта, в новостройке с голыми стенами. Нашла вариант в Некрасовке — четыре сто, сорок метров, студия с возможностью перепланировки. Первый взнос — двадцать процентов, восемьсот двадцать тысяч.
У них было сто двадцать.
Галя посчитала: если отказаться от секции Костика (семь тысяч в месяц), если она возьмёт подработку на ресепшене в фитнес-клубе по субботам (ещё пятнадцать), если Лёша будет брать заказы на дом по вечерам — они могут откладывать сорок тысяч в месяц. Через восемнадцать месяцев наберут.
Полтора года. Костику будет восемь. Он пойдёт во второй класс. Они всё ещё будут в этой однушке с подсолнухами.
Галя закрыла «Циан» и позвонила маме. Своей.
— Мам, сколько у тебя есть?
Мама жила в Рязани, работала медсестрой. Откладывать ей было не из чего.
— Галюш, у меня триста тысяч на книжке. Похоронные.
— Мам, я не могу твои похоронные.
— Можешь. Я ещё помирать не собираюсь, накоплю. Бери.
Галя положила трубку, отвернулась к стене и заплакала — некрасиво, в кулак, чтобы Костик из-за шкафа не услышал.
Четыреста двадцать. Осталось четыреста. Десять месяцев.
Нина Павловна позвонила через три дня. Тон изменился — появилось что-то заискивающее, что Галя раньше принимала за заботу.
— Галочка, ну как вы там? Лёша трубку не берёт.
— Нормально. Считаем.
— Вот и хорошо. Я тут подумала — может, я Свету на полгодика пропишу, а осенью снимем и продадим? А?
— Нина Павловна, осенью вы придумаете новую причину. Я вас не обвиняю, вы имеете право распоряжаться своим имуществом. Но мы больше не будем на это рассчитывать.
— Галь, ну зачем ты так. Я же хочу помочь.
— Я знаю. Но мы сами.
— Ой, какие вы гордые. Потом прибежите.
— Может быть. Но сначала попробуем.
Нина Павловна обиделась — Галя поняла по короткому «ну, как хотите» и брошенной трубке. Обида — ещё один инструмент из того же набора, что и слёзы. Обиженная мать. Виноваты все, кроме неё.
Света позвонила через неделю. Галя не ожидала.
— Галь, привет. Слушай, мне мама рассказала. Я не знала, что вы ипотеку под дачу считали. Честно.
— А что ты знала?
— Что мама предложила вам помочь с жильём. Но я думала — просто деньгами. Не дачей.
— А мама тебе не сказала, что мы четыре месяца продажу готовили?
Света помолчала.
— Нет. Она сказала, что вы «что-то там присматриваете и пока не определились».
Злость, которая последние дни была направлена на Свету, тихо развернулась и указала туда, куда указывала с самого начала.
— Свет, а ты понимаешь, что пока ты прописана на даче — продать её нельзя?
— В смысле?
— Покупатель не возьмёт дачу с прописанным лицом. А выписать тебя без твоего согласия — это суд.
— Галь, я не собираюсь там навечно. Мне прописка для поликлиники нужна.
— Я понимаю. Но пока ты там — дача заблокирована. И мама это прекрасно понимала, когда соглашалась.
Света вздохнула.
— Ладно. Я поговорю с ней.
— Не надо. Мы уже решили — справимся сами.
— Да что вы заладили — «сами, сами». Я же не враг.
— Свет, ты не враг. Ты — любимый ребёнок. А мы — запасные. Дело не в тебе. Дело в том, что мы два года жили по маминым обещаниям, и каждый раз находилась причина, почему не сейчас. Я больше не хочу ждать.
Света положила трубку мягко, без хлопка.
Лёша после того разговора с Галей три дня ходил тихий. Он вообще был из тех мужиков, которые не разговаривают про чувства, а потом выдают одну фразу, и она стоит десяти разговоров.
Фразу он выдал в субботу, когда Галя красила ресницы перед выходом на подработку.
— Я матери сказал, что мы отказываемся от дачи.
Галя остановилась со щёточкой у глаза.
— И?
— Она сказала: «Ну и зря, я бы потом продала, дала бы вам». Я сказал: «Мам, „потом" — это никогда. Ты сама знаешь».
— А она?
— Обиделась. Сказала: «Я для вас стараюсь, а вы мне в лицо». Я потом попросил прощения.
— Ты попросил прощения?
— Да. Потому что она моя мать. И потому что она действительно думает, что хочет помочь. Она не врёт, Галь. Она правда каждый раз верит, что поможет. А потом находится кто-то, кому нужнее. И этот «кто-то» — всегда не мы.
Галя посмотрела на мужа. Он сидел на краю кресла-кровати, в носках и старой футболке с логотипом сервисного центра. В этот момент он был ей ближе, чем за все семь лет. Потому что наконец сказал вслух то, что они оба знали: они вторые. Не нелюбимые — просто вторые. И никакие обещания этого не изменят.
Галя вышла на подработку. Лёша стал брать ремонт на дом по вечерам. Костик перешёл с платного дзюдо на бесплатную секцию при школе — не то же самое, но он не жаловался. Деньги капали медленно: сорок тысяч в месяц, если повезёт. Тридцать пять — если нет.
В мае Нина Павловна позвонила и как ни в чём не бывало пригласила их на дачу на шашлыки. «Света с Игорем приедут, будем все вместе, как нормальная семья».
Галя вежливо отказалась. Лёша — тоже.
Нина Павловна перезвонила через час:
— Лёш, ну что за цирк? Я же вас не на фронт зову.
— Мам, мы в субботу работаем. Оба.
— В субботу? Кто же в субботу работает?
— Мы работаем, мам. На квартиру.
Повисло молчание. Нина Павловна, наверное, впервые услышала в голосе сына не обиду — равнодушие. Обида — это ещё контакт. Обижаются на тех, от кого ждут. А Лёша больше не ждал.
К июлю набралось двести семьдесят сверх маминых трёхсот. Итого пятьсот десять тысяч. До первого взноса на студию в Некрасовке оставалось триста десять.
Света родила. Девочка, три двести, назвали Полиной. Галя отправила поздравление — короткое. Свекрови позвонила, сказала «поздравляю, Нина Павловна, вы бабушка». Нина Павловна расчувствовалась:
— Галочка, вот видишь, я же говорила — всё устроится. Света родила, теперь пропишется нормально в Туле, дачу освободим, продадим, и всё будет.
Галя слушала и понимала: это снова обещание. Чистое, искреннее, невесомое. Просто слова, которые Нина Павловна произносит, чтобы почувствовать себя хорошей матерью для всех сразу.
— Спасибо, Нина Павловна. Мы справимся.
— Ну вот, опять ты «справимся». Гордячка.
— Нет. Реалистка.
В августе хозяйка съёмной квартиры подняла аренду до сорока тысяч. Галя сидела за столом, карандашом зачеркнула цифры в таблице и вписала новые. При сорока тысячах откладывать получалось двадцать пять в месяц. Не десять месяцев — тринадцать. Ещё год.
Она положила карандаш. Посмотрела на Костика — он делал за шкафом уроки, тетрадь на табуретке, табуретка на кровати. Через год ему будет восемь с половиной. Может, он будет делать уроки за нормальным столом. Пусть в Некрасовке, пусть без ремонта — но за своим.
Галя убрала тетрадку с расчётами в ящик стола. Пошла в ванную мыть голову — завтра рабочий день. Вода нагрелась не сразу, и она стояла, подставив ладонь под холодную струю, ожидая, пока потеплеет.