Глава 6. Домашний ад, или Почему наш космос теперь кажется слишком простым.
Портал выплюнул их обратно в родное измерение с той же небрежностью, с какой кот выплёвывает комок шерсти — мол, забирайте, мне не жалко.
«Имоджен» висел там же, где они его оставили. Фиолетовая туманность медленно переваривала звёзды по соседству. Всё было нормально. Слишком нормально.
— Что-то не так, — сказала Мия, как только они зашли на борт.
— Конечно, не так, — отмахнулся Илай. — Мы только что вернулись из измерения, где туалет дышит. Любая нормальность теперь кажется подозрительной.
— Нет, капитан. Я серьёзно. Посмотри на консоль.
Илай посмотрел. Время на бортовых часах показывало ту же дату, что и перед уходом. Те же часы, те же минуты. Будто они отсутствовали ровно ноль секунд.
— Мы были там несколько часов, — произнесла Линь. — А по здешним часам — ни мгновения.
— Или мы были там вечность, а часы просто сломались, — философски заметил Боб.
— Часы не сломаны, — возразило Снотворное. Оно говорило своим обычным монотонным голосом, но в нём появилась странная нотка. — Я проверил. Вы отсутствовали 0,000 секунды. Однако ваши биологические часы утверждают, что прошло не менее четырнадцати часов. Вы голодны, устали и нуждаетесь в санитарной обработке. Особенно Боб. У него на ботинке до сих пор радуга.
Боб посмотрел вниз. Радуга действительно была на месте. Она спала. Маленькая, разноцветная, свёрнутая калачиком на шнурке. И тихонько посапывала.
— Я оставлю её, — твёрдо сказал Боб. — Она не мешает.
— Ты заводишь домашнюю радугу? — не поверила Мия.
— А что мне делать? Выбросить? Она живая.
— Она — квантовый артефакт из враждебного измерения, — напомнил Илай.
— А мне всё равно, — Боб присел на корточки и осторожно погладил радугу. Та довольно засветилась ярче и замурлыкала (радуги вообще умеют мурлыкать? в 3567 году — да). — Она добрая.
Линь открыла было рот, чтобы возразить, но в этот момент Снотворное произнесло фразу, от которой у всех замерли сердца:
— Внимание. Зафиксирован неопознанный сигнал. Источник — в 500 метрах по левому борту. Сигнал… похож на человеческий. Но не совсем.
— Что значит «не совсем»? — спросил Илай, мгновенно забыв про радугу.
— У него есть пульс. И температура. И он говорит на русском. Но с акцентом. Акцент… космический.
— Космический акцент? — переспросила Мия. — Это как?
— Как будто русский язык учили по учебнику 19-го века, который перевели на китайский, а потом обратно на русский через гугл-транслейт. И добавили туда грамматику марсианского диалекта.
— Покажи на экране.
Снотворное вывело изображение. На фоне туманности висел… спасательный челнок. Старая модель, ещё с допотопными ионными двигателями. На боку виднелась надпись, выцарапанная чем-то острым: «КУДА ХОЧУ — ТУДА ЛЕЧУ. А ВЫ КУДА ЛЕЗЕТЕ?
Из челнока торчала антенна, на которой висел носок. Один. Полосатый.
— Это ловушка, — уверенно сказала Мия.
— Или чей-то очень плохой день, — возразил Боб.
— Или и то, и другое, — заключил Илай. — Снотворное, сканируй внутренности челнока.
— Внутри один человек. Мужчина. Возраст… сложно определить. Он говорит, что его зовут Архип. И что он заблудился. Уже семьсот лет.
— Семьсот лет? — Линь поперхнулась воздухом.
— Это невозможно, — отрезал Илай. — Люди не живут семьсот лет. Даже с регенерацией.
— Этот — живёт. У него нет признаков старения. Но есть признаки… одиночества. Он плачет. И просит «хлеба, зрелищ и чтобы кто-нибудь сказал ему, какой он дурак». Цитата.
Илай посмотрел на команду. На Боба с его спящей радугой на шнурке. На Линь, которая уже доставала медицинский сканер. На Мию, которая в голосе не верила ни единому слову.
— Готовимся к стыковке, — принял решение капитан. — Но бластеры на всякий случай держать наготове. Даже если они превратятся в ромашки.
— А если они превратятся в кактусы? — уточнил Боб.
— Тогда будем колоться.
Стыковка прошла без происшествий. Шлюз открылся, и на борт «Имоджена» шагнул… дед.
Ну, не совсем дед. Мужчина лет шестидесяти на вид, с густой бородой, в которой запутались мелкие звёзды (буквально — маленькие светящиеся точки), в выцветшем комбинезоне с нашивкой «СССР — КОСМОС — НАВСЕГДА». На голове — шапка-ушанка. Из неё торчали провода.
— Здрасьте, — сказал Архип. — Я, это, заблудился. Тут где-то рядом моя галактика должна быть. Только я перепутал поворот. Лет двести назад.
Он вздохнул, сел на пол прямо в шлюзе, достал из кармана горсть сухарей и начал их задумчиво жевать.
— Вы — человек? — осторожно спросила Линь, поднося сканер.
— Был когда-то, — Архип пожал плечами. — А теперь — кто ж его разберёт. Звёзды говорят, что я — легенда. А я говорю, что легенды не храпят по ночам. А я храплю. Громко. С присвистом.
— Как туалет, — машинально сказал Боб.
— О, у вас тут тоже дышащий? — оживился Архип. — А мой, бывало, ещё и песни пел. Правда, только армейские. Со слезами.
Илай потёр переносицу. Ему показалось, что он всё ещё находится в том безумном измерении. Или никогда оттуда не выходил.
— Архип, — сказал он медленно. — Как ты выжил семьсот лет?
— А никак. Просто не умер. — Дед улыбнулся, и в его улыбке было что-то древнее, как само время. — Я нашёл одну штуку. Она остановила моё старение. Но не остановила жизнь. А жизнь, она… длинная. Очень. Знаете, что хуже всего?
— Что? — спросила Мия, забыв про бластер.
— Когда помнишь всех, кто ушёл. А тебя никто не помнит. Потому что ты — легенда. А легенды — они для памятников, не для объятий.
Он доел сухарь, вытер рот рукавом и вдруг посмотрел прямо на Боба. Точнее — на его ботинок. На радугу.
— О, — сказал Архип голосом, полным узнавания. — Это же радуга счастья. Я думал, они вымерли. В 2900-м была эпидемия грусти. Все радуги пропали.
— Она не пропала, — тихо сказал Боб. — Она просто спала на моём ботинке.
— Хороший ты человек, — Архип кивнул. — Такие редко встречаются. Особенно в космосе. Особенно в моём возрасте.
Он встал, отряхнулся и вдруг побледнел. Сканер в руках Линь запищал так, будто его резали.
— Что? — спросил Илай.
— За ним… — голос Линь дрожал. — За ним что-то идёт. Огромное. И злое. Оно прошло через портал следом.
— ЧТО? — хором спросили все, включая Снотворное.
— Хранитель нас предупреждал, — прошептал Боб. — Он сказал: «Измерение теперь внутри вас». Но он не сказал, что оно может быть снаружи.
За иллюминатором туманность вдруг свернулась в спираль. И из неё начало вылезать нечто. Формы у него не было. Цвета тоже. Но оно дышало. Тяжело, с присвистом.
Как туалет. Только в миллиард раз больше.
— Ой, — сказал Архип. — Это за мной. Я должен был вернуть ему одну вещь. Но я забыл какую.
— Ты забыл, ЧТО должен вернуть существу из другого измерения? — заорала Мия.
— Бывает, — дед развёл руками. — Семьсот лет всё-таки. Память уже не та. Но вы не бойтесь. Оно не злое. Оно просто… голодное. Не в смысле еды. В смысле — правды.
— Какой правды? — спросил Илай, чувствуя, что его голова начинает раскалываться.
— А я не знаю. Поэтому оно и гонится. Хочет, чтобы я вспомнил.
Существо за иллюминатором прижалось к обшивке. Корабль накренился. Где-то внизу жалобно застонал двигатель-бабочка.
— У нас есть минута, — сказало Снотворное. — Потом оно либо вскроет нас, либо спросит загадку. Я ставлю на загадку. Второй вариант менее кровавый, но более нудный.
— Ненавижу загадки, — простонал Боб.
Радуга на его ботинке проснулась, потянулась и вдруг взлетела. Она закружилась вокруг головы Архипа, засветилась ярче солнца и… заговорила.
— Он должен вернуть своё имя, — сказала радуга детским голосом. — Настоящее. То, которое было до того, как он стал легендой. Потому что имя — это якорь. А он потерял якорь семьсот лет назад. И теперь дрейфует.
Архип замер. Впервые за всё время он выглядел не смешным дедом, а очень старым, очень уставшим человеком.
— Моё имя… — прошептал он. — Я правда забыл. Я помню, что меня звали Архипом. Но это не моё имя. Это… прозвище. От «архивариус». Потому что я всё записывал. А настоящее…
Он закрыл глаза. Существо за бортом замерло. Тишина стала плотной, как бетон.
— Меня звали… — Архип открыл глаза, и они блестели. — Меня звали просто Ваня. Иван Петрович Смирнов. Инженер третьего разряда. Я чинил коллайдеры. А потом нашёл ту штуку. И стал легендой. Но легенда — это не я. Я — Ваня. Который боится темноты и любит гречку с молоком.
Как только он произнёс это, существо за бортом выдохнуло. Облегчённо. Шумно. И… уменьшилось. Сжалось. А потом превратилось в маленький светящийся шарик, который просочился сквозь обшивку (физика дружно зарыдала в углу) и мягко опустился на ладонь Архипа — Вани.
— Это та самая штука? — спросил Боб.
— Да, — Ваня-Архип посмотрел на шарик. — Это моя память. Я её забыл здесь. А она превратилась в чудовище. Потому что забытые вещи… они звереют. Особенно имена.
Шарик впитался в его ладонь. Дед выпрямился. Морщины разгладились. Звёзды в бороде погасли. Он стал обычным человеком. Уставшим, но настоящим.
— Спасибо, — сказал он экипажу. — Теперь я знаю, куда мне лететь. Домой. На Землю. Там меня, наверное, уже не ждут. Но это ничего. Я сам себя дождусь.
Он развернулся и пошёл обратно в свой челнок.
— Постойте, — окликнул его Илай. — Вы можете остаться. У нас есть место.
— Не могу, — улыбнулся Ваня. — У вас своя история. А у меня — своя. И я уже семьсот лет лезу не в свои. Хватит.
Он закрыл шлюз. Челнок отсоединился, развернулся и улетел в сторону Млечного Пути. Не быстро. Спокойно. Как будто никуда не торопился.
— Семьсот лет искал своё имя, — прошептала Линь. — А нашёл за пять минут.
— Потому что мы его спросили, — сказал Боб. — Иногда, чтобы найти ответ, нужен просто кто-то, кто задаст вопрос.
Радуга вернулась на его ботинок, свернулась калачиком и заснула снова.
— У нас есть домашняя радуга и дед-легенда, который улетел в закат, — подвёл итог Илай. — И это только первый час после возвращения.
— А что будет дальше? — спросила Мия.
В ответ Снотворное включило аварийную сирену.
— Внимание, — сказал ИИ почти весело. — Фиолетовая туманность беременна. У неё будет звёздопад. Через три минуты. Прямо на нас.
— Как туманность может быть беременна? — простонал Боб.
— В этом измерении — никак. Но мы только что вернулись из другого. А там, похоже, законы размножения немного другие.
— И что нам делать?
— Молиться. Или уворачиваться. Я бы посоветовал и то, и другое.
Илай посмотрел на небо, где туманность действительно начала пульсировать, как огромное живое сердце. Где-то внутри неё зарождались новые звёзды. И они падали. Прямо на них.
— Полный вперёд! — заорал капитан.
— Куда? — спросила Мия.
— В любую сторону, где нет рожающих туманностей!
Корабль рванул с места. Бабочки-двигатели отчаянно замахали крыльями (да, именно так — они замахали крыльями). И «Имоджен» понёсся прочь, уворачиваясь от падающих звёзд, которые на самом деле были не звёздами, а чем-то вроде космических медуз.
Сзади раздался взрыв. Потом — смех. Потом — плач. Потом — голос Хранителя, донёсшийся непонятно откуда:
— А я говорил: измерение теперь внутри вас. Оно будет рожать. И рожать. И рожать. Поздравляю, вы — родители.
— МЫ НЕ ХОТЕЛИ ДЕТЕЙ! — заорал Илай в пустоту.
— А их никто не спрашивает, — ответила пустота голосом Хранителя. И добавила: — Кстати, ваш туалет снова дышит. И он зовёт вас папой.
Туалет и правда издал радостный звук: «Па-па!»
Боб закрыл лицо руками. Радуга на его ботинке засветилась ярче. И запела колыбельную.
А впереди, в бесконечной тьме родного космоса, их ждало нечто ещё более странное.
Потому что домой, оказывается, тоже можно не вернуться. Даже если ты уже внутри.
Глава 7. Звёздные медузы и кризис отцовства.
Уклоняться от падающих звёзд-медуз оказалось занятием не для слабонервных. Медузы были красивыми — переливались всеми оттенками фиолетового, синего и обиды. Они издавали звуки, похожие на плач ребёнка, который потерял игрушку. Но вместо игрушки у них были щупальца длиной в километр, и каждое щупальце заканчивалось маленьким ртом, который пытался лизнуть обшивку «Имоджена».
— Они нас лижут! — возмутилась Мия, уворачиваясь от очередной медузы. — Зачем?
— Проверяют на вкус, — спокойно ответил Боб. — Медузы в нашем океане тоже сначала лижут, потом едят. Только они лижут жертвой, а не обшивкой.
— Откуда ты знаешь про океанских медуз? — удивилась Линь.
— Я в юности был моряком. Торговый флот. Видел всякое. Однажды медуза лизнула нашего боцмана. Он потом три дня говорил стихами.
— И это считается нормальным в твоём прошлом?
— В моём прошлом ничего не считается нормальным. Поэтому я и в космосе.
Илай вцепился в кресло, потому что очередная медуза пролетела в трёх метрах от мостика и оставила на иллюминаторе слизистый след, который светился в темноте и складывался в слова: «Ты будешь моим папой?»
— Я не буду твоим папой! — заорал Илай. — У меня уже есть один дышащий ребёнок-туалет!
— Вообще-то, — вмешалось Снотворное, — туалет считает папой Боба. Потому что Боб первый с ним поздоровался.
Все посмотрели на Боба.
— Я просто сказал «доброе утро», когда проходил мимо, — оправдывался инженер. — Я вежливый.
— Ты удочерил космический туалет, — констатировала Мия. — И приютил радугу на ботинке. Боб, у тебя кризис отцовства?
— У меня кризис всего! — взорвался Боб. — Я инженер, а не папаша! Мои двигатели — бабочки, мой туалет дышит, моя радуга поёт колыбельные, а теперь ещё и медузы хотят, чтобы я стал их родителем! Я просто хотел чинить реакторы!
— Все хотят чинить реакторы, — философски заметила Линь. — Но жизнь сложнее.
Между тем туманность продолжала рожать. Медузы вылетали из неё с частотой один раз в три секунды. Пространство вокруг заполнилось светящимися тварями, которые не нападали, а просто плавали рядом с кораблём, заглядывая в иллюминаторы своими огромными печальными глазами. У медуз были глаза. Много. И все — влажные.
— Они плачут, — тихо сказал Боб.
— Медузы не плачут, — отрезал Илай.
— Эти плачут. Посмотри.
Илай посмотрел. Из глаз медуз действительно текли светящиеся слёзы, которые застывали в космосе маленькими жемчужинами.
— Это гормональное, — предположила Линь. — После родов у всех бывает депрессия. Даже у туманностей.
— Туманность — это не живое существо, — напомнил Илай. — Это облако газа и пыли.
— Было. А теперь у неё есть дети. И она плачет, потому что не знает, как их воспитывать.
В этот момент самая большая медуза — размером с половину «Имоджена» — подплыла к мостику и ткнулась носом (у неё был нос? да, маленький, влажный) прямо в стекло. Она издала звук, похожий на «ма-ма», но с вопросительной интонацией.
— Она ищет маму, — перевёл Боб.
— Ну так найди ей маму, — огрызнулся Илай. — Ты у нас специалист по родительству.
— Я не специалист. Я просто человек, который не может пройти мимо плачущей радуги или дышащего унитаза.
— И плачущей медузы, — добавила Мия.
Боб вздохнул. Встал. Подошёл к иллюминатору и прижал ладонь к стеклу. Медуза прижалась в ответ. Из её глаз потекли слёзы радости.
— Всё, — сказал Боб. — Я теперь отец космической медузы.
— Поздравляю, — хором сказал экипаж без капли иронии. Потому что ирония умерла где-то между дышащим туалетом и дедом, который забыл своё имя.
— Как мы её назовём? — спросила Линь.
— Фёдор, — не задумываясь, ответил Боб. — Медуза должна быть Фёдором. Потому что это солидное имя.
— Она девочка, — заметило Снотворное.
— Фёдорочка, — поправился Боб.
Медуза радостно пискнула (писк пронёсся сквозь вакуум — ещё одна победа над физикой) и начала кружиться вокруг корабля, разгоняя других медуз. Те обиженно уплыли обратно в туманность.
— Она нас защищает, — понял Илай. — Твоя медуза приняла нас за семью.
— Потому что мы и есть семья, — вдруг сказала Линь. — Ненормальная, нервная, с дышащей сантехникой и домашней радугой. Но семья.
Наступила тишина. Даже Снотворное молчало.
Потом Боб сказал:
— Я никогда не думал, что найду семью в космосе. Я думал, семья — это там, на Земле. Но на Земле меня никто не ждал. А здесь… вы меня терпите.
— Мы не терпим, — поправил Илай. — Мы с тобой живём. Это разные вещи.
— Терпеть — значит закрывать глаза. А мы на тебя постоянно орём, — добавила Мия. — Это значит, мы заботимся.
— Грубая забота, — улыбнулся Боб. — Но я согласен.
Он посмотрел на радугу на ботинке. На туалет, который перестал дышать и теперь довольно урчал. На Фёдорочку за бортом, которая гонялась за своим щупальцем.
— У нас тут зоопарк, а не корабль, — констатировал он.
— Космический ковчег, — поправил Илай. — Только без Ноя. И без потопа. Хотя потоп у нас в туалете, если засорится.
— Не засорится, — обиженно сказал туалет. Впервые. Словами. — Я себя чищу.
— Ты умеешь говорить?
— Умею. Но молчал, потому что вы не спрашивали.
Экипаж переглянулся. Снотворное заиграло траурный марш.
— У нас говорящий туалет, — сказала Мия.
— У нас всё говорящее, — вздохнул Илай. — Даже, кажется, звёзды.
Он посмотрел в иллюминатор. Звёзды молчали. Но смотрели с подозрением.
— Ладно, — капитан хлопнул в ладоши. — План такой. Сначала убираемся от туманности, пока она не родила нам ещё кого-нибудь. Потом разбираемся с говорящей сантехникой. Потом учим медузу не лизать обшивку. И наконец — связываемся с Землёй и докладываем о миссии.
— Ты серьёзно думаешь, что нам поверят? — спросила Линь.
— Нет. Поэтому будем врать. Скажем, что ничего не нашли.
— А говорящий туалет?
— Скажем, что у нас коллективная галлюцинация.
— А Фёдорочка?
— А Фёдорочка — это новый тип двигателя. С щупальцами.
Боб открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент радуга на его ботинке запела громко и фальшиво:
— Папа может всё, что угодно! Плавать брассом, спорить с нём, дрова рубить!
— Откуда она знает эту песню? — спросила Мия.
— Из моего детства, — тихо сказал Боб. — Я её напевал, когда чинил реакторы. Думал, никто не слышит.
— Все слышали, — сказал Илай. — Мы просто молчали. Потому что ты пел красиво.
Боб покраснел. Медуза за бортом радостно забила щупальцами. Туалет издал звук, похожий на аплодисменты.
И в этот момент Снотворное сказало:
— Входящий вызов с Земли. Код — «Срочно. Верховный совет». Они спрашивают, почему от вас пахнет жжёным миндалём и почему наши датчики показывают, что вы везде и нигде одновременно.
— Что им ответить? — спросила Мия.
Илай посмотрел на команду. На Боба с радугой. На Фёдорочку за бортом. На туалет, который гордо откашлялся. На банку с Ваксом, который мирно спал и видел сны.
— Ответьте, — сказал капитан, — что мы стали родителями. И нам нужен отпуск. Длиною в жизнь.
— Это не очень профессионально, — заметило Снотворное.
— А мы и не профессионалы, — улыбнулся Илай. — Мы — космические сумасшедшие, которые случайно нашли семью в другом измерении. И теперь пытаются не сойти с ума в этом.
Вызов с Земли повторился. Более настойчиво.
— Сбрось, — приказал Илай.
— Но, капитан…
— Сбрось, я сказал. И включи «Yesterday». В мажоре. Для настроения.
Снотворное подчинилось. Мелодия поплыла по рубке. Боб погладил радугу. Мия расслабила плечи. Линь улыбнулась. Туалет подпевал. А за бортом Фёдорочка кружилась в космическом вальсе, разгоняя медуз и звёздную пыль.
Имоджен летел в никуда. Но это «никуда» теперь было их домом.
А впереди ждало ещё много безумия.
Потому что, когда у тебя есть семья, даже конец света — это просто очередной вторник.
Конец седьмой главы.
Продолжение тут 👇