Глава 4. Любовь, матрица и чужой брак — разберитесь, кто кому должен счастье.
Коридор оказался бесконечным ровно настолько, чтобы экипаж успел три раза поссориться и два раза помириться. Стены покрывали портреты, которые двигались. Не как в «Гарри Поттере» — хуже. Они переглядывались между собой, показывали пальцами на живых людей и шептали:
— Эти не протянут и трёх загадок. Посмотри на их лбы — маленькие, как у дождевых червей.
— А у того, который с отвёрткой, лоб нормальный, — возражал другой портрет, изображавший женщину с тремя носами. — Зато душа у него сморщенная. Долго копил обиды.
— Я не копил! — возмутился Боб. — Я просто записывал!
— О, он признаёт! — восхитились портреты хором. — Редкая честность. Минус пять баллов к выживанию.
Наконец коридор расширился, и они вошли в зал, который нельзя было описать словами. Потому что слова в этом месте меняли значение. Например, слово «стул» здесь означало «нежность», а слово «нежность» превращалось в маленького металлического ёжика, который бегал по полу и смеялся.
Посреди зала стоял Хранитель Узлов.
Он не имел формы. То есть у него была форма, но она менялась каждые три секунды. Сейчас он выглядел как старик в пижаме, через миг — как пульсирующий куб, потом — как грустное облако, потом — как очень старый чайник.
— Я — Узел Седьмой, — произнёс он голосом, который одновременно был скрипом двери и маминым «я не сержусь, я расстроена». — Вы прошли первый тест на креативность. Второй тест — на эмпатию. Он называется «Любовная путаница».
— Звучит как дешёвое реалити-шоу, — заметила Мия.
— Это лучше, — обиделся Хранитель. — Это хуже. Это — правда.
Он щёлкнул пальцем (пальцев у него было то два, то десять), и в центре зала материализовались три существа.
Первое было похоже на оживший клубок пряжи. Оно переливалось всеми цветами радуги и издавало звук, похожий на мурлыканье, но с нотками обиды.
Второе напоминало кристалл, внутри которого пульсировал тёмный огонь. Оно вибрировало с частотой, от которой у Линь заныл коренной зуб.
Третье было… пустотой. Просто идеально круглой областью, где ничего не было. Даже темноты. Даже света. Ничего. И эта пустота почему-то смотрела на них. И ждала.
— Знакомьтесь, — сказал Хранитель. — Клубок, Кристалл и Пустота. Когда-то они были семьёй. Потом они поссорились из-за распределения счастья. Теперь никто не помнит, кто кому и сколько должен. Ваша задача — разобраться.
— Мы что, семейные психологи? — фыркнул Илай.
— Вы — те, кто попался под руку. Условие простое: вы должны восстановить справедливость. Если решите правильно — идёте дальше. Если нет — остаётесь здесь. Навсегда. И будете разбирать чужие бракоразводные процессы до конца времён.
Пустота зевнула. У неё не было рта, но зевок был отчётливым и очень уставшим.
— Давайте по порядку, — сказала Линь, которая по образованию была биологом, но в душе — прирождённым медиатором. — Кто кому что должен?
Клубок замурлыкал громче. Из него вылетели разноцветные нитки, сложились в слова: «Кристалл должен мне триста лет счастья. Я отдал ему свою форму, а он взамен пообещал заботу. Но он заботился только о себе».
— Ложь! — взвизгнул Кристалл, и его тёмный огонь вспыхнул. — Я заботился! Я каждое утро создавал для него идеальную температуру. А он даже не заметил!
— Идеальная температура — это +22, — сказал Клубок обиженно. — А ты делал +22,3. Каждый день. Это пытка!
— Разница в 0,3 градуса? — не поверил Боб.
— В нашем измерении это всё равно что изменить полярность планеты, — вмешалась Пустота. Голос у неё был как шёпот в пустой комнате. — Мы чувствуем точнее. И страдаем глубже.
— А ты кому должна? — спросила Мия у Пустоты.
Та помолчала. Потом сказала:
— Я должна всем. Потому что я — это отсутствие. Я забрала у Клубка его право на радость, у Кристалла — его право на покой. Но они сами меня создали. Своими ссорами. Я — это их общая боль. И теперь я существую отдельно и требую компенсации.
— То есть ты — их токсичный треугольник? — уточнил Илай.
— Я — их ребёнок, — поправила Пустота. — Нежеланный. Но законный.
Экипаж переглянулся. Задача была не просто сложной — она была безумной. Как измерить счастье? Как разделить нежность на троих, когда один из троих — пустота?
— У нас есть подсказки? — спросила Линь у Хранителя.
— Одна. Любовь — это не валюта. Её нельзя вернуть. Её можно только создать заново.
— И как это нам поможет? — проворчал Боб.
— Никак. Но звучит красиво, — Хранитель принял форму улыбающегося дельфина и исчез.
Остались только трое обиженных существ и шестеро перепуганных людей (плюс один гель в банке, который тихо напевал «Сейчас миру нужна любовь, нежная любовь» — на удивление в тему).
Илай почесал затылок. Потом посмотрел на Клубок, Кристалл и Пустоту. Потом на свой пустой пояс. Потом на Боба.
— Боб, — сказал он. — У тебя есть идеи?
Боб открыл рот. Закрыл. Потом неожиданно твёрдо произнёс:
— Они не должны друг другу счастье. Счастье — это не долг. Это результат. Если они хотят быть счастливы — пусть перестанут считать.
— Боб, это слишком мудро для тебя, — удивилась Мия.
— Я читал книгу по психологии, пока вы спали. Там было написано: «Тот, кто считает, никогда не будет сыт».
— Это про деньги, — заметила Линь.
— А какая разница? — развёл руками Боб. — Счастье — те же деньги, только без купюр.
Пустота вдруг замерцала. Кристалл погас. Клубок перестал мурлыкать.
— Он прав, — тихо сказала Пустота. — Мы считали. Мы записывали. Кто кому сколько улыбок, сколько молчаний, сколько раз отвернулся в постели. Мы превратили любовь в бухгалтерию.
— И что нам теперь делать? — спросил Кристалл.
— Перестать быть семьёй? — робко предложил Клубок.
— Нет, — сказал Илай, чувствуя, что пришёл его момент. — Перестать быть должниками. Стать просто… соседями по вселенной. Помогать, когда хочется. Не помогать, когда не хочется. И не вести учёт.
— Это… сложно, — прошептала Пустота.
— А вы в другом измерении, — улыбнулся Илай. — Здесь всё сложно. Даже просто дышать.
Тишина длилась три удара сердца. Потом Клубок, Кристалл и Пустота медленно потянулись друг к другу. Не обниматься — они не умели. Но их формы смешались, переплелись, и вместо трёх отдельных сущностей появилось одно — мерцающее, тёплое, неуклюжее нечто, которое издало звук, похожий на первый смех ребёнка.
— Принимается, — раздался голос Хранителя. — Второй тест пройден.
— А третий? — спросила Мия.
— Третий будет… о выборе. Идите за мной.
Он повёл их в следующую дверь, которая оказалась не дверью, а огромным ртом. Рот зевнул, пропуская экипаж внутрь, и закрылся с чавканьем.
— Я чувствую себя проглоченным, — сказал Боб.
— Ты просто чувствительный, — ответила Линь.
— Нет, он прав, — вмешался Илай, оглядываясь. — Мы действительно внутри чего-то живого. И это что-то переваривает нас метафорически.
— Это хорошо или плохо? — спросила Мия.
— Пока не знаю. Но у меня есть отвратительное предчувствие.
Где-то глубоко внизу заурчало. И запахло ванилью.
Доктор Вакс в банке вдруг произнёс ясным голосом:
— Третий тест — это вы. Кого из себя вы оставите, чтобы спасти других? Подумайте. Медленно. Потому что время здесь — тоже выбор.
И снова замолчал.
Экипаж переглянулся. Впервые за всё путешествие никто не сказал «Заткнись, Боб». Потому что Боб сейчас выглядел так, будто знал больше, чем говорил. А это пугало сильнее, чем дышащий туалет.
Глава 5. Жертва по расписанию, или Кто тут главный трус.
Внутри живого существа, которое проглотило их метафорически (или не очень), оказалось удивительно уютно. Стены пульсировали тёплым розовым светом, пол был мягким, как ковёр в гостиной богатых родителей, а воздух пах корицей и чем-то вроде «стиральный порошок с запахом детства».
— Это что, пищевод? — спросила Линь, оглядываясь.
— Скорее гостиная, — ответил Илай. — Судя по всему, нас не собираются переваривать. Пока.
В центре пространства стоял стол. На столе — семь тарелок. По числу членов экипажа (включая доктора Вакса, для которого поставили чашку Петри). На каждой тарелке лежал… выбор.
Не предмет. Не еда. Выбор. Он выглядел как маленькая сияющая сфера, внутри которой пульсировало что-то личное.
Илай заглянул в свою сферу и увидел… себя. Только не капитана, а того Илая, которым он мог бы стать, если бы бросил космос, поселился на ферме и выращивал помидоры. Спокойного, улыбчивого, с собакой. Илай-фермер смотрел на Илая-капитана и грустно улыбался.
— Это моя несбывшаяся жизнь, — понял капитан.
— У меня там академическая карьера, — тихо сказала Линь, глядя в свою сферу. — Я могла бы изучать звёзды, а не выживать в них.
— А у меня… — Мия запнулась. — У меня там сцена. Я танцую. Никакого космоса, никакой ответственности.
— У меня — тишина, — сказал Боб. — Просто тишина. Никаких аварий, никаких перегрузок. Я сижу в кресле и смотрю в окно. И мне никто не говорит «заткнись, Боб».
Наступила пауза.
Голос Хранителя раздался отовсюду и ниоткуда:
— Третий тест. Самый простой и самый страшный. Каждый из вас должен принести жертву. Выберите, от чего вы откажетесь. Не вещь. Не память. Не часть тела. Откажитесь от… возможности. От того будущего, которое могло бы стать реальностью. Отдайте его этому месту. И тогда вы сможете уйти.
— А если не отдадим? — спросил Илай.
— Тогда останетесь здесь навсегда. Не умрёте. Не состаритесь. Будете вечно сидеть в этом уютном пищеводе и смотреть на свои несбывшиеся жизни. Некоторые называют это раем. Те, кто никогда не жил по-настоящему.
— А другие как называют? — спросила Мия.
— Другие называют это «ад для перфекционистов».
Илай посмотрел на команду. Линь кусала губы. Мия сжала кулаки. Боб… Боб улыбался. Странно, не своей обычной усталой улыбкой, а какой-то просветлённой.
— Знаешь, — сказал Боб, глядя на Илая. — Я всегда мечтал о тишине. Но если бы я выбрал её, я бы никогда не встретил вас. И никогда бы не услышал «заткнись, Боб» с той интонацией, с которой вы это говорите. Знаешь, какая это интонация?
— Какая? — спросила Линь шёпотом.
— Тёплая. Как будто вы меня… любите. По-своему. По-дурацки. Но любите.
Он взял свою сферу. Сжал. Она лопнула, как мыльный пузырь, разлетевшись тысячей искр.
— Прощай, тишина, — сказал Боб. — Здравствуй, шумная жизнь, где меня постоянно перебивают.
Искры осели на его плечах, и он… не изменился. Но стал выглядеть легче. Словно сбросил груз, который носил так долго, что забыл о его существовании.
Один за другим экипаж брал свои сферы.
Линь отказалась от академии. Мия — от сцены. Илай смотрел на свою сферу дольше всех. Фермер с собакой махал ему рукой. Не грустно. Понимающе.
— Ты был хорошим сном, — сказал Илай. — Но я не создан для покоя.
Сфера лопнула.
Остался только доктор Вакс. Его чашка Петри с гелем пульсировала. Внутри плавала крошечная сфера — его личный выбор.
— Я мог бы быть человеком, — вдруг ясно произнёс Вакс. Не гелевым мычанием, а членораздельной речью. — Мог бы родиться в теле, а не в банке. Ходить, дышать, чувствовать кожей. Но тогда я бы не услышал ваши секреты. А вы бы не услышали мои песни. Так что… к чёрту кожу.
Сфера лопнула. Гель радостно забулькал и запел «Я выживу» — впервые без фальши.
— Тест пройден, — объявил Хранитель, и стены пищевода раздвинулись, выпуская их в огромный зал, где вместо потолка была карта всех измерений, а вместо пола — звёздное небо, по которому можно было ходить.
— Вы принесли жертву. Вы свободны. Можете возвращаться в своё измерение.
— И всё? — не поверила Мия. — Никаких подвохов?
— Подвох в том, — сказал Хранитель, принимая форму старой карты, — что вы теперь знаете цену отказа. Вы никогда не будете прежними. И это страшнее любой загадки.
Он щёлкнул пальцами. Перед ними возник портал — идеальный круг, за которым виднелся родной космос, знакомая рябь чёрной пустоты, и вдали — «Имоджен», стоящий на якоре у странной фиолетовой туманности.
— Идите, — сказал Хранитель. — Но помните: измерение, которое вы посетили, теперь внутри вас. Иногда оно будет шептать. Иногда — кричать. Не бойтесь. Это просто… память о том, как вы стали собой.
Экипаж шагнул в портал. Последним шёл Боб. На пороге он обернулся и спросил:
— А что, если я захочу вернуться? Не потому, что тут хорошо. А потому что там, дома, мне иногда тоже страшно?
Хранитель улыбнулся. У него на этот раз был нормальный рот.
— Тогда вы просто вспомните эту минуту. И поймёте, что страх — это не враг. Это компас.
Боб кивнул. И шагнул в портал.
Портал закрылся с тихим вздохом. И в тишине многомерного зала Хранитель прошептал сам себе:
— А ведь они справились. Шесть трусов и один гель. Может, трёхмерные не такие уж и безнадёжные?
Он помолчал. Потом добавил:
— Или мне просто нравится, как Боб говорит «заткнись».
И растворился в сиянии, оставив после себя только запах жжёного миндаля и почему-то — свежей выпечки.
Конец пятой главы.
Продолжение тут 👇