Предыдущая часть:
Примерно через пятнадцать минут пути Михаил остановил фургон у типовой панельной многоэтажки на окраине города. Дождь всё так же барабанил по крыше, но в тёплой кабине было уютно и спокойно. Михаил заглушил мотор и повернулся к Вере, которая всё так же сидела, плотно укутавшись в шерстяной плед, и рассеянно смотрела в залитое водой окно.
— Ну вот, приехали, Вера. Моя маленькая крепость, — сказал он с мягкой улыбкой. — Подождите пока здесь, я сейчас быстро перенесу ваши вещи наверх, а потом вернусь за вами. Зонт у меня один, не хочу, чтобы вы снова вымокли до нитки. Сидите, я мигом, не закрывайте дверь.
Он ловко выскочил из машины, подхватил чемоданы из кузова и скрылся в подъезде. Вернулся он довольно быстро, запыхавшийся, но довольный, и помог Вере выбраться из фургона.
Вскоре они уже сидели на крошечной, но удивительно чистой и уютной кухне. Михаил поставил перед Верой кружку с горячим ароматным чаем с мятой, придвинул тарелку с домашним печеньем.
— Пейте, Вера, не стесняйтесь, — сказал он, присаживаясь напротив. — Вам нужно хорошенько согреться и постараться успокоиться. Лена уже спит, слава богу, так что можем говорить совершенно свободно, никто не помешает. Рассказывайте мне всё с самого начала, не торопясь. Часто просто выговориться — это уже полдела.
Вера обхватила кружку всё ещё озябшими пальцами. Тепло медленно передавалось рукам, а внимательный, сочувствующий взгляд Михаила немного успокаивал её мечущееся, израненное сердце. Она рассказала ему про пять лет брака, про свои старания, про надежды, которые возлагала на семью, про постоянные задержки Игоря на работе, про свою слепую веру в его слова. Михаил слушал молча, не перебивая, лишь изредка хмурился, а когда она закончила, в кухне повисла тяжёлая, напряжённая пауза.
— Да, Вера, — наконец протянул Михаил, задумчиво потирая подбородок. — Картина, надо сказать, классическая до безобразия. Использовал женщину, обманывал её годами, а потом, когда нашёл вариант поинтереснее и повыгоднее, просто стёр её в порошок, чтобы не путалась под ногами и не мешала строить новую жизнь. Но, знаете, сегодня, когда я привёз этот ваш заказ в офис, я кое-что заметил, одну важную деталь.
Вера подняла на него заплаканные, покрасневшие глаза.
— Что именно? — спросила она с глухим безразличием в голосе. — Что может быть ещё более странным и ужасным в этой отвратительной ситуации?
— Ваш муж, когда я вошёл в кабинет с коробкой, он как раз стоял и разговаривал с этой женщиной, и, должен вам сказать, он вовсе не выглядел счастливым или влюблённым. Но странным было совсем другое, не это.
— И что же? — горько усмехнулась Вера.
— В приёмной, перед кабинетом, сидел какой-то тип в дорогом костюме, скользкий такой на вид, неприятный. Секретарша назвала его Сергеем Павловичем, и он смотрел на ту самую блондинку — любовницу вашего мужа — таким взглядом, словно готов был ей ноги целовать и пылинки сдувать. Но когда он переводил взгляд на закрытую дверь кабинета вашего мужа, в его глазах была чистая, неприкрытая, дикая ненависть, Вера. Я такие взгляды в своём отделе за десять лет работы видел сотни раз. Это взгляд человека, который терпеливо ждёт своего часа и готовится к решающему прыжку.
— Я, честно говоря, не совсем понимаю, при чём здесь какой-то Сергей Павлович, — устало произнесла Вера, потёрла виски, на которых уже начала пульсировать боль. — Мне сейчас вообще не до офисных интриг и чужих тайн. У меня, если вы не забыли, жизнь только что разрушена до основания.
— Жизнь не разрушена, Вера, она просто сделала крутое пике, — мягко возразил Михаил, накрывая её ладонь своей. — Это большая разница, поверьте мне. Пейте чай, съешьте печенье и ложитесь спать. Утро вечера мудренее, как говорили наши бабушки. Я постелил вам в свободной комнате, всё там чистое и свежее. Ну а завтра, отдохнувшими и спокойными, мы вместе решим, что делать дальше.
Вера едва успела кивнуть в знак согласия, как тишину маленькой уютной кухни разорвал резкий, пронзительный рингтон её мобильного телефона, который лежал на столе. Она машинально бросила взгляд на экран — и всё внутри у неё оборвалось. На дисплее высветилось: «Игорь». Она вздрогнула всем телом и инстинктивно отодвинулась от трубки, словно от змеи.
— Отвечать? — шёпотом спросила она, глядя на Михаила широко раскрытыми, испуганными глазами. — Что ему ещё от меня надо? Он же всё сказал, зачем теперь звонит?
Михаил уверенно кивнул, его лицо стало сосредоточенным и серьёзным.
— Включите громкую связь, Вера, — тихо, но твёрдо сказал он. — И ничего не говорите ему, просто слушайте внимательно. Каждое слово может быть важным.
Вера дрожащим пальцем нажала зелёную кнопку вызова.
— Вера, ты сумасшедшая, ненормальная! — Из динамика вырвался истеричный, срывающийся на крик голос Игоря, полный ярости и ненависти. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Игорь? — пролепетала она, побледнев так, что лицо стало белее мела. — Что случилось? О чём ты говоришь?
— Не прикидывайся невинной овечкой, не надо! Кристина в реанимации! Ей стало плохо прямо в офисе, сразу после того, как она съела кусок твоего проклятого торта! У неё начались жуткие судороги, Вера, она корчилась на полу, пока скорая приезжала!
У Веры перехватило дыхание, она схватилась за край стола, чтобы не упасть со стула, потому что голова резко закружилась.
— В реанимации? — прошептала она побелевшими губами. — Какой торт, Игорь? Я ничего не понимаю, о чём ты? Я не...
— Врачи нашли в её крови какой-то сильный токсин, она сейчас под капельницами, в реанимации! Ты что, решила отравить её, гадина? Чтобы избавиться от соперницы?
— Боже мой, нет! — закричала Вера в трубку, слёзы снова хлынули из глаз. — Ты что такое говоришь, Игорь? Клянусь тебе, я ничего в тот торт не добавляла, ничегошеньки! Зачем мне это?
— Молчи! Заткнись! — заорал он в ответ. — Полиция уже здесь, в офисе! Торт изъяли, повезли на экспертизу. Они уже проверили платёж. Заказ анонимный, но оплачен с твоей банковской карты! Так что ты, Вера, теперь главная подозреваемая, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебя упекли за решётку на долгие-долгие годы! Ты сгниёшь в тюрьме, слышишь меня? Сгниёшь!
Звонок оборвался с резким гудком. На кухне повисла мёртвая, звенящая тишина. Вера смотрела на погасший экран телефона невидящим, остекленевшим взглядом, и воздуха ей катастрофически не хватало.
— Он хочет посадить меня в тюрьму, Михаил, — прошептала она, и её голос был едва слышен. — Он меня ненавидит настолько, что хочет уничтожить.
Михаил резко поднялся из-за стола, подошёл к ней и силой, но осторожно заставил посмотреть на себя.
— Вера, послушай меня внимательно, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Дыши глубоко, медленно. Посмотри на меня, не отводи взгляд.
Она судорожно всхлипнула, втягивая в себя воздух, и попыталась успокоиться.
— Я не делала этого, — прошептала она. — Клянусь тебе, Михаил, я бы никогда в жизни на такое не пошла. Тем более она беременна, я не чудовище...
— Я знаю, Вера, я верю тебе, — твёрдо, без тени сомнения в голосе, сказал Михаил. — Я видел этот торт своими глазами, когда вёз его, он был в запечатанной фирменной коробке. Ты к нему даже не прикасалась после того, как он покинул кондитерскую. А значит, отравить его могли только уже там, в офисе, после того, как я его доставил.
— Но полиция... они, получается, ищут меня прямо сейчас. У них есть моя карта, у них есть мотив: обманутая, брошенная, ревнивая жена. Идеальная картина для следствия, как в дешёвом детективе. Что мне теперь делать, Михаил? Меня же посадят ни за что!
— Не посадят, Вера, — твёрдо пообещал Михаил и начал быстро мерить шагами маленькую кухню. В нём мгновенно проснулся старый, опытный следователь, привыкший действовать быстро и чётко. — Так, первое и самое главное. К родственникам вам сейчас ехать нельзя, категорически. Вашу карту уже наверняка отследили, телефон скоро запеленгуют по вышкам. Давайте сюда ваш мобильный.
Он взял аппарат Веры из её ослабевших рук и одним быстрым, уверенным движением вытащил сим-карту, после чего сломал её пополам.
— Что вы делаете? — испуганно спросила Вера.
— Обрубаю хвосты, Вера. Это стандартная процедура в таких делах, — пояснил он, выбрасывая остатки карты в мусорное ведро. — Завтра с утра я куплю вам новый телефон и левую сим-карту, на подставное лицо. Второе. Вам нужно надёжное, тихое укрытие, место, где никто вас не будет искать, пока я не найду настоящего отравителя.
— Вы поможете мне, Михаил? — в голосе Веры звучало отчаяние и одновременно робкая, ещё неуверенная надежда. — Вы будете рисковать собой и своей свободой ради меня? Практически незнакомой женщины?
— Я же сказал уже: не брошу вас, Вера, — твёрдо ответил он. — У меня в тридцати километрах от города, в небольшой деревне, живёт моя старая добрая знакомая — Антонина Семёновна. Золотой, душевный человек, бывшая учительница моей покойной жены. У неё по соседству стоит старая, заброшенная дача, деревянный домик, туда давно уже никто не ездит и не появляется. Так что поживёте там несколько дней, отсидитесь в тишине, пока всё не уляжется. А я вернусь в город и займусь расследованием, устрою небольшую экскурсию в бизнес-центр вашего мужа.
— И что вы там сможете найти? — спросила Вера с надеждой.
— Там, Вера, везде камеры видеонаблюдения, — пояснил Михаил. — И тот, кто подмешал отраву в ваш торт, не мог не попасть в объектив. У меня остались кое-какие связи в управлении, старые друзья и коллеги, которые не отвернулись, когда меня уволили. Они помогут мне влезть в облачный сервер охраны этого бизнес-центра. Вера, послушайте меня внимательно, — Михаил остановился и посмотрел ей прямо в душу. — Я помогу вам, обещаю. Я найду этого негодяя, чего бы мне это ни стоило.
Следующее утро началось задолго до рассвета, когда город ещё спал, а серое небо только начинало светлеть на горизонте. Михаил, как и обещал, отвёз Веру в деревню, подальше от чужих глаз и длинных рук полиции. Антонина Семёновна, сухонькая, подвижная бабушка с живыми, умными глазами, встретила их на пороге своего дома. Она внимательно выслушала Михаила, лишь изредка качая головой, и, когда он закончил свой сбивчивый рассказ, только сокрушённо вздохнула и покачала головой.
— Ох, деточка моя, лица на тебе нет, совсем белое, как полотно, — мягко сказала она, провожая Веру в старый бревенчатый домик за огородом. — Заходи, милая, заходи, не стесняйся. Печку я ещё вчера протопила, так что в доме тепло и сухо. Продукты кое-какие принесла, хлеб, молоко, крупы. Так что сиди тихо, как мышка, и никто тебя здесь не тронет и не найдёт.
— Спасибо вам огромное, Антонина Семёновна, — с чувством сказала Вера, чувствуя, как к горлу подступает комок благодарности. — Мне так стыдно, что я втягиваю вас в свои проблемы, в такую неприятную историю. Вы меня совсем не знаете, а рискуете...
— Да глупости не говори, милая, какие стыды, — отрезала бабуля, махнув рукой. — Михаил парень надёжный, проверенный, как скала. Если он сказал, что раз решил — значит, решит, можешь не сомневаться. А мы с тобой пока чаю с малиновым вареньем попьём и нервы твои в порядок приведём. Ничего, всё наладится, вот увидишь.
Михаил уехал обратно в город сразу после завтрака, оставив Веру на попечение доброй соседки, и пообещал вернуться, как только появятся какие-нибудь новости или он сможет вырваться. Прошло два самых длинных и самых страшных дня в её жизни. Вера сидела в старом, скрипучем кресле у маленького окошка, смотрела на моросящий за окном дождь и вздрагивала от каждого шороха за стеной. Мысли её крутились по одному и тому же безумному, замкнутому кругу: предательство Игоря, отобранная квартира, Кристина в реанимации, полиция, тюрьма, потерянная жизнь.
На третий день утром, когда Вера попыталась встать с кровати, чтобы размять затекшие ноги, комната вдруг неожиданно закружилась перед глазами, стены поплыли, как в калейдоскопе, и к горлу подступила резкая, мучительная тошнота. Последнее, что она запомнила, — испуганный вскрик Антонины Семёновны, которая как раз вошла в комнату с тарелкой горячего супа.
Вера открыла глаза от резкого, едкого запаха нашатырного спирта, который ударил в нос и заставил её чихнуть. Над ней склонилось незнакомое женское лицо в белой медицинской шапочке.
— Очнулась наконец-то, слава богу, — с облегчением произнесла женщина. — Ну как мы себя чувствуем, голубушка?
Вера огляделась вокруг мутным, ещё не совсем сфокусированным взглядом. Белые стены, запах лекарств, капельница, приклеенная пластырем к руке. Это была явно не дача.
— Где я? — прошептала она пересохшими, потрескавшимися губами, с трудом ворочая языком.
— В сельской амбулатории, милая, в нашей местной больнице, — пояснила врач, поправляя подушку у неё за спиной. — Соседка ваша прибежала ко мне чуть свет и кричит: «Спасайте, девчонка в обморок упала, бледная, как мел, и не дышит почти!» Ну, мы вас на носилках сюда и принесли, слава богу, недалеко было. Давление у вас рухнуло, гемоглобин низковат, организм истощён. Стресс, нервное перенапряжение, недоедание.
— Наверное, это от всего, что случилось, от стресса, — попыталась сесть Вера, но врач мягко, но настойчиво уложила её обратно на подушку.
— Стресс-то стрессом, дорогая, а беречь себя надо в вашем положении вдвойне и даже втройне, — строго сказала врач. — Вы что, не знали?
Вера замерла, и в ушах у неё зашумело так сильно, что на секунду она перестала слышать окружающие звуки.
— В каком положении? — переспросила она, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
Врач по-доброму, по-матерински улыбнулась, глядя на неё поверх очков.
— В самом прекрасном положении, какое только может быть у женщины, — сказала она. — Вы беременны, голубушка. Я осмотрела вас и сделала экспресс-анализ. Срок примерно восемь недель, плюс-минус несколько дней. А вы что, и правда не знали, не замечали ничего? Месячных не было, тошнота, слабость?
Слова врача доносились до Веры как сквозь толстый слой ваты, приглушённо и неестественно. Беременна. Восемь недель. Она лихорадочно принялась подсчитывать в уме — это значит, ещё тогда, до того, как Игорь стал постоянно задерживаться на работе и отдаляться от неё... в их последнюю поездку на озеро, тёплым августовским вечером, когда он был ещё ласковым и внимательным. Слёзы хлынули из глаз Веры нескончаемым, горьким потоком, она закрыла лицо руками и заплакала так сильно и безутешно, что врач растерянно и испуганно похлопала её по плечу.
— Ну чего вы так плачете, милая? — ласково сказала она. — Ребёнок — это же счастье, подарок судьбы. Радоваться надо, а не рыдать.
«Счастье, — горько думала Вера, задыхаясь от собственных слёз. — Мой ребёнок, маленькая кроха, о которой я так долго и безнадёжно мечтала. И этот ребёнок родится у матери, которая находится в розыске за покушение на жизнь человека. У матери, которую собственный муж вышвырнул на улицу ради дочери своего босса. Какое уж тут счастье...»
Вечером того же дня, когда уже начало темнеть, в небольшую амбулаторию, взбудоражив весь деревенский медперсонал, примчался на своей старой «Газели» Михаил. Увидев Веру — бледную, измученную, с синяками под глазами, лежащую на больничной койке под капельницей, — мужчина побледнел сам, как полотно, и его лицо исказилось от боли и тревоги.
— Что случилось, Вера? — спросил он, тяжело дыша после быстрого бега. — Антонина Семёновна позвонила мне, сказала, что вы в обморок упали и вас увезли в больницу. Я гнал как сумасшедший, все пробки побоку.
Вера посмотрела на него долгим, печальным, полным боли взглядом.
— Я беременна, Михаил, — тихо, почти беззвучно произнесла она. — Срок два месяца.
Он замер на месте, словно наткнувшись на невидимую, прозрачную стену. Его глаза широко раскрылись, и на лице отразилась целая гамма чувств: удивление, растерянность, сочувствие. Затем он медленно, осторожно опустился на стул рядом с её кроватью, положил локти на колени и устало провёл рукой по лицу.
— От него? — спросил он, хотя ответ был очевиден.
— Ну да, — горько усмехнулась Вера. — От человека, который сейчас хочет посадить меня в тюрьму, отца моего будущего ребёнка. Михаил, послушайте меня, умоляю. Я не могу сесть в тюрьму, я не выдержу этого. И я не могу позволить, чтобы мой ребёнок родился в колонии, за колючей проволокой. Это будет убийством для нас обоих. Вы узнали что-нибудь за эти дни? Пожалуйста, умоляю вас, скажите мне, есть хоть какая-то надежда?
Продолжение: