Кот остался, словно так и было задумано кем-то свыше, без её согласия. Первые три дня она делала вид, что это временно, что кот случайный гость, который переждёт непогоду и уйдёт искать другую жиличку с открытой дверью. Он спит на подоконнике, ну и пусть, подоконник не жалко. Он ходит за ней по дому, как привязанный, не выгонять же его пинками. Он утром трёт морду о её ноги, оставляя на джинсах серую шерсть, просто привычка, у всех котов так.
— Ты мне не нужен, — говорила она коту, стоя посреди кухни с кружкой чая, а сама косилась на его худые бока и облезлый хвост. — Я тебя не кормлю, я вообще кошек не люблю. Я от них чихаю.
Кот смотрел своими жёлто-зелёными глазами с выражением, которое Варвара уже начинала узнавать: «Ну-ну, рассказывай. Я вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не гляжу».
И она действительно смотрела. Ловила себя на том, что в перерывах между мытьём полов и разборкой старых газет её взгляд то и дело скользил к подоконнику, где серый клубок дремал, свернувшись калачиком. Она проверяла, дышит ли? Жив ли? Не случилось ли с ним чего за ночь? А потом злилась на себя за эту заботу и громко включала на телефоне музыку, чтобы не слышать собственных мыслей.
На четвёртый день Варвара сдалась, она зашла в магазин, долго топталась у стеллажа с кошачьими кормами, читая мелкие буквы на упаковках, и наконец взяла несколько дешёвых пакетиков: с курицей, с рыбой, с «нежной печенью», как было написано на ярко-розовой этикетке.
— Кот прибился, — объяснила она продавщице Свете, которая следила за её выбором с всезнающей улыбкой, какая бывает только у деревенских продавщиц, знающих всех и вся в радиусе десяти километров. — Просто мыши. У меня в доме мыши, а этот кот мышей ловит. Иначе они всё сожрут.
— Конечно-конечно, — улыбнулась Света, пробивая пакетики. Голос у неё был масляный и понимающий.—Не успеешь оглянуться, а кот уже на подушке спит, и без его мурчания уснуть не сможешь.
Варвара, сунула корм в пакет вместе с хлебом и спичками и вышла, чувствуя себя предательницей собственного спокойствия. «Ну что ты делаешь? — спросила она себя, шагая по разбитой дороге к дому. — Прикормишь и не выгонишь. Он же теперь навсегда».
Но ноги сами несли её домой, а рука уже открывала пакетик, когда кот подошёл к блюдцу, которое девушка поставила для него, и принялся с подозрительным видом обнюхивать бурую массу.
Корм кот съел, но не сразу, сначала побрезговал, отвернулся, даже ушёл на подоконник и долго смотрел в окно с оскорблённым видом, будто ему предложили объедки. Но потом голод взял своё, наглец вернулся, долго кружил вокруг своей миски, принюхиваясь, и наконец умял всё за обе щёки. После этого кот демонстративно вылизал лапу, и, не удостоив Варвару даже взглядом, отправился обратно на подоконник, где свернулся калачиком и сделал вид, что засыпает.
*****
На пятый день Варвара поймала себя на том, что разговаривает с ним, и не просто бурчит что-то под нос, а обращается именно к нему, ждёт реакции, обижается, когда он её игнорирует.
— Слезь со стола, облезлый, — говорила она, когда кот запрыгивал на кухонный стол и принимался вылизывать свою серую шерсть. — Я вообще-то тут ем, а ты неизвестно где до этого лазил!
— Не царапай диван, — просила она, когда он с особым удовольствием точил когти об угол старого, доставшегося от Петровича дивана. — Это моё единственное спальное место!
— Куда ты опять полез, там же пыль вековая, — вздыхала она, когда кот нырял под вышеупомянутый диван и вылезал оттуда с паутиной на усах.
Кот слушал, иногда моргал, иногда зевал во весь свой розовый рот, иногда потягивался и демонстративно ложился на то самое место, откуда его только что прогнали. Он изредка мявкал, когда требовал еды или когда Варвара слишком долго не открывала дверь.
Но Варваре казалось, и с каждым днём это чувство становилось всё сильнее, что он понимает каждое слово. Не просто улавливает интонацию, как обычные кошки, которые знают, когда их ругают, а когда хвалят, а понимает смысл. Различает «не царапай» и «слезь», знает разницу между «кухня» и «комната», а на фразу «Я сейчас уйду и больше не вернусь» смотрит с таким выражением, будто говорит: «Куда ты денешься, ну».
«С ума схожу, — думала Варвара, сидя вечером на крыльце и глядя, как кот охотится на мотыльков в вечернем свете. — Одна в чужом доме, разговариваю с котом. Нормальная, блин. Сбежала от знахарства, от трав, а приехала к коту, который на меня смотрит как на сумашедшую».
Пуговица в кармане куртки была холодной. Последние дни она вела себя тихо, как будто ждала чего-то или кого-то.
Варвара иногда доставала её по вечерам, клала на ладонь, всматривалась в трещинку-молнию, которая, казалось, стала чуть длиннее, чем в день похорон, но не была в этом уверена. И Варвара убирала её обратно, чувствуя странное облегчение пополам с тревогой.
*****
На шестой день случилось то, что случилось.
Утро выдалось сырым, с низким, набрякшим свинцом небом, которое никак не могло пролиться дождём, будто небосвод устал и больше не находил в себе сил ни на ливень, ни на ясную погоду. Воздух пропитался промозглым холодом, таким коварным, что он пробирался под одежду, даже когда градусник показывал плюс, заставляя время от времени ёжиться и потирать руки, чтобы хоть как‑то согреться. За окном царствовала водяная взвесь, окутывая всё вокруг туманной дымкой: она делала воздух мокрым и липким, а деревья за забором размытыми, похожими на акварельный рисунок, который не успели высушить, их очертания расплывались, терялись в серости утра.
Варвара сидела за старым кухонным столом, который когда‑то был светло‑коричневым, а теперь покрылся сетью царапин и пятен, напоминающих карту сокровищ. Она пила чай с баранками, те хрустели на зубах, отдавая сладким ванильным привкусом, и листала телефон, упорно ища подработку. Экран смартфона казался слишком ярким на фоне тусклого утра, и она невольно щурилась, вчитываясь в объявления.
Деньги таяли с пугающей быстротой, эта мысль не давала ей покоя. Вчера вечером она посчитала остаток на карте, и цифры, высветившиеся на экране, заставили сердце сжаться. Всю ночь Варвара ворочалась, прокручивая в голове варианты: перебирала в уме все возможные способы заработка, взвешивала плюсы и минусы каждого, пыталась прикинуть расходы и доходы, но всё сводилось к одному — средств хватит ненадолго.
В Сосновке работы особо не было. Можно было попробовать устроиться в магазин, но туда уже взяли тётю Галю, улыбчивую женщину, которая теперь наверняка будет задавать ей вопросы при каждой встрече,чтобы узнать новую жительницу. А в городе, до которого два часа на автобусе, работа была: объявления пестрели предложениями, заманчиво манили стабильностью и зарплатой. Но ездить туда каждый день выходило накладно и долго: расходы на проезд съедали бы значительную часть заработка, да и время тратилось бы впустую, дорога отнимала бы силы, оставляя на саму работу и отдых совсем немного энергии.
«Может, удалёнку? — думала она, листая объявления. — А что я умею? Травы собирать да обереги ставить. Такое удалёнкой не назовёшь».
Кот лежал на полу у котла свернувшись плотным клубком. Он вроде бы спал, а может делал вид. Его бок равномерно вздымался, и Варвара, сама того не замечая, поймала себя на том, что следит за этим дыханием как за маятником.
— Как же мне всё надоело, — вздохнула она громко, откладывая телефон. — Дом не мой, работа не моя, жизнь не моя. И ты, — она кивнула на кота, — ты тоже не мой.
Кот открыл один глаз, посмотрел на неё с высоты своего кошачьего величия и снова закрыл.
Варвара доела баранку и машинально смахнула крошки в ладонь, вымыла кружку, вытерла руки и пошла в комнату переодеваться: надо было съездить в город, разведать обстановку, может, получится найти хоть что-то.
Когда она вернулась на кухню, кот уже сидел на стуле. Стул этот Варвара использовала как вешалку для курток, и теперь куртки валялись на полу, а кот сидел на сиденье. Сидел, как человек. Передние лапы на столе, положив их аккуратно, почти по-барски, задние на сиденье, хвост свесился и тихо покачивался из стороны в сторону. И смотрел на Варвару в упор, без всякого кошачьего смущения.
— Чего уставился? — буркнула она, подходя к столу, чтобы забрать ключи. — Слезь, мне куртки повесить надо.
Кот приоткрыл рот. Варвара ждала привычное короткое «мяу», каким он обычно просил еду. Но услышала другое.
— Ну, — сказал кот низким и чуть хрипловатым голосом с лёгкой растяжечкой, от которой каждое слово звучало так, будто его вытаскивали из погреба. — Наконец-то нормальная баба в этот дом въехала.
Варвара замерла. Рука с ключами застыла в воздухе:
— Что? — переспросила она тихо, почти шёпотом. Губы вдруг перестали слушаться.
Кот вздохнул, как уставший пенсионер, которому надоело повторять одно и то же.
— Глохнешь, что ли? — сказал он, и в его голосе прорезалась лёгкая брезгливость. — Я говорю: нормальная баба. А то прошлая квартирантка была глупаяна всю голову. Соль сыпала не туда, обереги вверх ногами вешала, на погоду жаловалась, будто я ей дождь заказал.
Варвара аккуратно положила ключи на стол, чтобы не звякнули, потому что сейчас каждый звук казался ей оглушительным. Медленно села на табуретку, потому что ноги вдруг стали ватными, как у новорождённого телёнка. Смотрела на кота и ждала, что сейчас проснётся.
Но она не просыпалась.
— Ты... говоришь, — сказала она. Это была констатация факта, от которой кровь отливала от лица и приливала обратно.
— А ты думала, я только жрать умею? — кот усмехнулся одними уголками рта, так, что губы растянулись в кривую, почти человеческую улыбку. — Я много чего умею. Но предпочитаю молчать. С глупцами разговаривать — себя не уважать, язык засыхает. А с умными — незачем, они и так понимают.
— А со мной, значит, можно? — Варвара всё ещё не верила. Может, она спит? Может, вчерашний чай был с чем-то не тем: с мухоморами, с беленой, с чем-то, что отец запрещал даже нюхать? Она ущипнула себя за ляжку.
Кот наклонил голову, прищурился, и в этом прищуре было столько иронии, что у Варвары мурашки побежали по спине.
— Ты между-между, — сказал он, чеканя слова. — Но это поправимо. Всё в твоих руках. Главное, не корми меня молоком. Запомни: не пои меня молоком, поняла?
— Что? — Варвара даже растерялась от такой смены темы.
— Молоком. Не пои, — повторил кот с нажимом. — Меня от молока пучит. Аж до колик, да таких, что я на пол не могу спрыгнуть без последствий. А эта... — он поморщился, и весь его облезлый кошачий вид выразил глубочайшее презрение, — Тамара Васильевна всё суёт. «Пей, Яшенька, пей, это деревенское, парное». Да не Яшенька я ей, я Яшка! И молоко мне это — как кипяток. В прямом смысле.
Варвара открыла рот, закрыла. Открыла снова, но ничего не сказала.
— Тамара Васильевна? — выдавила она наконец. — Это соседка, которая... ну, с платочком?
— Она самая. Стерва в платочке, — кот сплюнул на пол, чисто символически. — Глазки добрые, улыбочка сахарная, в церковь ходит, свечки ставит, а сама как погреб. Тёмная, холодная и скользкая. Я от неё ушёл. Терпеть не могу, когда лезут, когда тискают, когда «кис-кис» делают…
Он потянулся, выгнув спину колесом, и добавил буднично:
— И ты к ней не ходи. Не надо тебе.
— Постой, — Варвара подняла руку, как учительница на уроке, останавливая поток. — Ты говоришь. Кот. Говорит. По-русски. Про молоко и про Тамару Васильевну. Ты — животное. А говоришь, как человек. Это... это невозможно.
— Чего ты прицепилась к этому «говорит»? — кот почесал задней лапой за рваным ухом и зевнул, показав розовый язык и острые клыки. — Мало ли кто говорит. Воробьи вон тоже говорят, просто ты не слышишь, частота не та, уши не те. Собаки вообще поэмы лают, если прислушаться. А я разрешаю слышать. Считай, повезло тебе. Не каждому выпадает такая удача.
Он бесшумно спрыгнул со стула и подошёл к пустой миске, понюхал её, поддел лапой и подвинул к центру кухни. Потом поднял голову и уставился на Варвару.
— И кормить меня надо нормально! Не этой дрянью из пакетиков. Ты посмотри на состав: там мясо вторым номером, а первым непонятно что. Я не свинья, я хищник. Мясо давай или рыбу. Я не гордый, но и не всеядный.
Варвара сидела, глядя на него широко открытыми глазами, и чувствовала, как внутри всё переворачивается.
Кот говорил. Кот, который неделю спал на её подоконнике, тёрся о ноги по утрам, смотрел наглыми жёлтыми глазами и требовал еду коротким «мяу», этот кот сейчас стоял посреди кухни и разговаривал с ней, как старый знакомый.
— Я сплю, — сказала Варвара вслух, и голос её прозвучал глухо, как из бочки. — Это сон. Я сейчас проснусь, и никакого кота нет.
— Не спишь, — отрезал Яшка, и в его голосе появились металлические нотки. — Яшка тебе говорит, не спишь. И вообще, давай знакомиться нормально, по-людски. Я — Яшка. А ты — Варвара, дочь Лесникова, — он сказал это буднично, как «продавщица» или «учительница», без тени удивления или почтения. — Знаю, знаю. Травница, знахарка, ведьма, называй как хочешь, суть одна. И не строй из себя удивлённую. Сама вон с пуговицей возишься, которая по ночам шевелится, а днём притворяется простой деревяшкой. Думаешь, я не вижу?
Варвара машинально схватилась за карман куртки, где лежала пуговица. Та была тёплой.
— Откуда ты...
— Всё знаю, — перебил Яшка, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, усталое, как у человека, который живёт уже тысячу лет и всё видел. — Не всё, конечно, но достаточно. Достаточно, чтобы не сдохнуть с голоду и не попасть к Тамаре Васильевне обратно. Так что давай договоримся: ты меня кормишь нормально, по-человечески, мясом и рыбой, я тебе помогаю. Чем — увидишь. Я, знаешь ли, нечисть за версту чую. А ты пока как слепой щенок. Нюхаешь, но не понимаешь, куда бежать.
Варвара резко встала, табуретка опрокинулась и с грохотом упала на пол. Но девушка бцдто не заметила этого и подошла к окну, распахнула форточку: пусть холодный, сырой воздух ударит в лицо, приведёт в чувство, выдует этот бред из головы.
Не привёл.
Воздух был свежим, пах мокрой корой и прошлогодней листвой, но Яшка никуда не делся. Он стоял посреди кухни и терпеливо ждал, когда она обернётся.
— Так не бывает, — сказала Варвара, не оборачиваясь. — Коты не говорят. Я не ведьма. И пуговица это просто память об отце.
— Ну да, — хмыкнул Яшка, и в его хмыканье прозвучало столько сарказма, что его хватило бы на целую деревню. — И дом у тебя просто сырой, а не с приветом. И стучит в стене по ночам просто так, а не потому, что там живёт маленький, злой кто-то, который ждёт, когда ты уснёшь. И огород просто зарос, а не потому, что земля не пускает чужаков, потому что помнит своего хозяина. И ты просто переехала, а не сбежала.
Варвара обернулась так резко, что хрустнула шея.
— Ты откуда про стук знаешь? — спросила она, и голос её сорвался на полтона выше обычного.
— Слышал, — Яшка зевнул, на этот раз небрежно, будто ему уже надоел этот разговор. — Я вообще много чего слышу и вижу, и нюхаю. Ты, главное, не паникуй. Всё путём будет.
Он помолчал, потом добавил чуть тише:
— И пуговицу не теряй. Пригодится.
Варвара подняла табуретку и посмотрела на кота, серого, лохматого, с рваным ухом, с жёлтыми глазами, которые сейчас не казались ей кошачьими. В них было слишком много понимания.
— Спокойной жизни не будет, — сказала она не вопросом, а утверждением.
— А ты чего хотела? — кот улёгся на полу, поджав задние лапы под себя и положив голову на передние. — Ведьмой быть и скучать? Сидеть у окошка, вязать крючком и ждать у моря погоды? Не выйдет, не твой путь. Давай лучше мясо, я с утра не жрамши, а разговор… он аппетит нагоняет.
Варвара закрыла лицо руками. Посидела так минуту, а может, две. В тишине слышно было, как за окном капает с крыши дождь, как где-то в углу скребётся мышь. Потом она встала, подошла к холодильнику и достала кусок варёной курицы, который берегла на ужин. Положила в блюдце и поставила перед котом.
— На, — сказала она чуть дрогнувшим голосом, протягивая коту миску. — Яшка.
Кот неторопливо подошёл к курице, понюхал её, слегка сморщив нос, чихнул для порядка, а потом всё‑таки принялся есть. Жевал он быстро, с какой‑то деловитой сосредоточенностью, изредка поглядывая на Варвару жёлто‑зелёными глазами, в которых читалось едва заметное торжество.
— Ну вот, — произнёс он довольно, чуть прищурившись, и в его голосе прозвучала знакомая нотка превосходства, будто он уже много раз проходил через это. — А говорила — не буду кормить. Не нужен ты мне. Все вы такие. А потом привыкаете, и уже не представляете жизни без кота.
Варвара села на продавленный диван, обхватила колени руками, подтянув их к груди, и уставилась в одну точку на стене, в маленькое тёмное пятнышко, которое раньше не замечала. Внутри всё сжалось от странного ощущения: смесь тревоги, недоверия и какого‑то робкого тепла, которое пробивалось сквозь стену её настороженности. Она пыталась осознать происходящее, но мысли разбегались, как капли дождя по стеклу.
За окном моросил всё тот же дождь, монотонный, бесконечный, будто небо решило вылить на землю всю свою печаль. В углу за котлом что‑то тихо скреблось, то ли мышь, то ли что‑то другое, то, о чём сказал Яшка, и от этой мысли по спине пробежал холодок. Варвара невольно покосилась в ту сторону, но ничего не увидела, только тени, пляшущие в полумраке комнаты.
Яшка доел курицу, тщательно облизал миску длинным розовым языком, будто стараясь не упустить ни крошки, потом подошёл к воде, которую Варвара оставила в другом блюдце, неторопливо напился и вернулся на подоконник, так же уверенно, как хозяин, проверяющий свои владения.
— Ну что, хозяйка, — сказал он, укладываясь калачиком и глядя на неё сверху вниз с видом мудрого наставника. — Поживём — увидим. Главное, молоко не покупай. Я серьёзно. А то мы с тобой не поладим.
Варвара не ответила. Слова застряли в горле, а разум всё ещё отказывался принимать реальность: кот говорит с ней, даёт советы… Она смотрела в окно на серое небо, на мокрые ветки, склонившиеся под тяжестью дождевых капель, на далёкую дорогу, которая вела в город, туда, в нормальную жизнь, туда, где коты не говорят, пуговицы не шевелятся, а дочерей знахарей никто не ищет.
Но она уже понимала: туда дороги нет. Не теперь. Не после всего, что произошло.
Она сидела в комнате с котом, который только что назвал себя Яшкой, с пуговицей в кармане, которая незаметно грелась, отдавая тепло, и с тихим стуком в стене, там, где, по словам кота, кто‑то жил. Варвара невольно сжала пальцы на кармане куртки, ощущая под тканью гладкую поверхность пуговицы.
— Спокойной жизни не будет, — повторила она шёпотом, и голос прозвучал тихо, почти потерявшись в шуме дождя.
— Не будет, — подтвердил Яшка и широко зевнул, показав розовый язык и маленькие острые зубы. — Ну и слава богу. Скучно же.
Он потянулся, выпустив когти, которые на мгновение блеснули в полумраке, свернулся клубком и закрыл глаза. Через минуту по комнате разлилось низкое, урчащее мурлыканье, ровное, успокаивающее, будто кот убаюкивал не только себя, но и весь мир вокруг.
Варвара сидела на диване до темноты, не меняя позы, почти не шевелясь. Дождь за окном не кончался, его монотонный стук сливался с мурлыканьем Яшки в странную колыбельную.
А в кармане её куртки пуговица стала горячей, почти обжигающей. И на её тёмной поверхности, рядом с трещинкой‑молнией, появилась новая царапина, тонкая, как ус, как след того, кто только что вошёл в её жизнь и уже не собирался уходить.