Ольга сидела на кухне в халате, заношенном до дыр. Перед ней стыла гречка, в которой уже который день не было масла. Трое детей — Сережа, Катя и маленький Пашка — орали в соседней комнате, деля какой-то сломанный конструктор. Ольга устало закрыла глаза.
— Мам, а Пашка кусается! — заверещала Катя.
— Не тронь мои детали, мелочь! — рявкнул Сережа.
Ольга сжала виски. Она получала пособие — жалкие копейки на троих. Плюс алименты от бывшего, который перебивался случайными заработками. Итого — еле-еле хватало на хлеб, молоко и иногда дешевые сосиски. А тут еще коммуналка подросла.
В этот момент телефон пиликнул. Пришло фото от сестры Полины.
Ольга открыла сообщение и почувствовала, как внутри все закипело. Полина — старшая сестра, финансист в какой-то большой корпорации — стояла на фоне пальмы, в широкополой шляпе, с бокалом цвета заката. Подпись: «Отдых на Мальдивах».
— Ну надо же... — тихо, но весомо сказала Ольга. Дети на секунду замолкли, потом продолжили драться.
Она перечитала сообщение второй раз. Третий. У нее в кошельке лежало триста рублей до зарплаты бывшего (через неделю), а Полина — на курорт. На курорт! С деньгами, которые, как считала Ольга, по справедливости должны были пойти ей. Ну или хотя бы детям. Купить нормальные ботинки Сереже, который уже месяц ходит в разношенных кроссовках. Или сводить Катю на кружок рисования, где директорша уже намекнула: если в этом месяце не заплатите — выгонят. Или просто купить кусок мяса. Настоящего. Не этой кошачьей тушенки.
Ольга написала: «Классно отдыхаешь? А у нас тут драка за последнюю гречку». Полина ответила смайликом и коротко: «Оль, ты драматизируешь. Выкрутишься. Я работаю как лошадь, имею право».
Полина отключилась. Ольга уставилась в потолок.
— Право, — подумала она с горечью. — А у меня права нет? — Я что ли не работаю? Двадцать четыре на семь — нянька, повар, учитель, психолог. И пособие. Твое право — это полет на Мальдивы, а мое — считать копейки?
Она вспомнила прошлый год, когда умерла их бабушка. Осталась крохотная однушка в хрущевке. Полина тогда прилетела из своего города (летела бизнес-классом, конечно) и заявила:
— Я старшая, мне половина. Или давай честно: я вложилась в ремонт бабушкиной квартиры десять лет назад — значит, имею право на большую долю.
Ольга тогда попыталась возражать: — Полин, у меня трое детей, я разведена, живу в родительской квартире. Там обои еще мама с папой клеили, трубы текут, окна деревянные. А ты — директор, у тебя квартира в центре, дача, машина...
— И что? — перебила Полина. — Мои деньги — мои. Я их заработала. А ты развелась по глупости, родила от козла, теперь расхлебывай. — Наследство делят по закону, а не по количеству голодных ртов.
Они тогда разругались вусмерть. Ольга накричала: «Да подавись ты своей половиной, Полина!» Та пожала плечами: «Ну и ладно». И купила на эти деньги очередную путевку в Таиланд. А Ольга на свою половину кое-как закрыла долги за квартиру и купила Пашке новую коляску, детям — самой необходимой одежды и обуви, по самому минимуму. И всё. На этом деньги и закончились.
И вот сейчас — новая путевка. Мальдивы. Ольга смотрела на фото, и в голове у нее созревал план. Не то чтобы план — так, горькая мечта.
Она снова взяла телефон и набрала сестре. Та не сразу взяла — отдыхает ведь.
— Алло, — голос Полины был довольный, чуть надменный.
— Полина, ты серьезно? — начала Ольга без предисловий. — Мальдивы? Ты хоть представляешь, как мы тут живем? Сережа в школу без нормальной формы идет, у Кати дырявые ботинки, Пашку не с кем оставить, если я на работу выйду... А ты опять отдыхаешь.
— Оль, прекрати. Я тебя умоляю, — вздохнула Полина. — Это мои деньги. Я работаю по двенадцать часов, отвечаю за бюджет всей корпорации, у меня давление скачет. Я не обязана содержать тебя и твоих детей.
— А должна по совести! — выкрикнула Ольга. — Мы — семья! Или для тебя семья — это только открытку на Новый год прислать?
— Семья — это не значит, что я должна отстегивать тебе половину зарплаты, — отрезала Полина. — Ты сама выбрала такого мужа, сама решила рожать троих, когда на карточке ноль. Я не виновата.
— А кто виноват? — голос Ольги дрогнул. — Мама с папой умерли рано, бабушки тоже нет. Ты одна у меня осталась. И вместо того чтобы помочь — ты меня учишь жизни.
— Я тебе помогала, — холодно сказала Полина. — Помнишь, я тебе тысячу долларов дала на операцию Сереже? И ты не вернула.
— Потому что не было! — закричала Ольга. — У меня тогда ни копейки за душой не было, я неделю одну вермишель ела! А ты через неделю новую шубу купила.
— И что? — Полина даже не повысила голос. — Я имею право на шубу. Я ее заработала.
— Знаешь что, — Ольга сжала кулак так, что ногти впились в ладонь, — иди ты со своим правом. Но запомни: когда-нибудь ты состаришься, и твои миллионы не купят тебе звонка от родного человека. А мои дети, может, и бедные сейчас, зато они знают, что такое любить по-настоящему. И не за деньги.
— Ой, не начинай эту песню про любовь, — усмехнулась Полина. — Любовью сыт не будешь. Ладно, у меня встреча через пять минут. Пока.
Полина отключилась. На глазах Ольги выступили слезы — от бессилия, от обиды, от того, что сестра, с которой они в детстве делили одно яблоко на двоих, стала такой чужой. Она представила Полину — холеную, в дорогом купальнике, с идеальным маникюром — которая заказывает коктейль у бассейна. А рядом, в грязной двушке, Сережа вытирает нос рукавом, потому что салфетки кончились, а купить новые — значит, не хватит на хлеб.
Ольга встала, налила себе чаю — без сахара, сахар экономили — и подошла к окну. За окном был обычный спальный район, серый и унылый. И вдруг она подумала: «А ведь я могла бы быть как Полина. Если бы не родила в двадцать, если бы не вышла за того идиота, если бы пошла учиться дальше... Но — если бы». Потом посмотрела на детей — они уже помирились и строили из подушек крепость. Пашка, самый маленький, сиял беззубой улыбкой.
— Ладно, — тихо сказала Ольга. — Гречка есть. А сестра... пусть она будет счастлива на своих Мальдивах.
Ольга допила чай, выключила свет и пошла укладывать Пашку. А внутри все равно сидела заноза: «Почему? Почему тот, у кого есть всё, не отдаст немного тому, у кого нет ничего? Или мир так устроен, что каждый сам за себя?»
Пашка обнял ее мокрыми от слюней ручонками и прошептал: «Ма-ма». И на секунду ей показалось, что это стоит всех Мальдив мира. Только на одну секунду. А потом снова стало больно.