3 глава
Девушка лишь фыркала на все эти взгляды и шепотки за спиной. Могла повести плечом, могла и слово крепкое вставить, если кто позволял себе лишнее. Но работала она на славу — и правда, никто не мог сказать, что Настя где-то схалтурила, отлынила или сделала спустя рукава.
Каждое утро она была на ногах затемно. То в медпункте принимала больных, то по вызовам бегала по всей деревне, то дома бабушке Марфе помогала. И везде успевала, везде была как надо.
И все же, несмотря на ее суровый нрав и острый язык, парни были без ума от Насти.
Вот ведь какое дело — вроде и не подступиться, вроде и кулаком грозит, и словами жжет, как крапивой, а они всё равно тянулись к ней. Даже Иван, получивший от ворот поворот, и тот тайком поглядывал в ее сторону, когда думал, что никто не видит.
— Ты чего это, Ваня? — поддевал его Степка, замечая, как взгляд друга задерживается на фигуре Насти, копающейся в огороде. — Забыл, как она тебя осадила? Или память короткая?
— Отстань, — хмуро отвечал Иван, отворачиваясь и делая вид, что поправляет ремень. — Я просто так смотрю. Мало ли.
— Просто он, — усмехался Степка. — А сам глаза проглядел. Ладно уж, не стесняйся. Она и вправду загляденье. И не поймешь — то ли оттого, что недоступная, то ли оттого, что и впрямь хороша.
Так почему же парни сходили с ума? В деревне хватало девок и покладистее, и помягче характером. Но в Насте было что-то такое, что выделяло её из всех.
А дело было вот в чём.
Настя не носила городских нарядов — не было у нее ни шелковых платьев, ни модных туфель на каблуке. Ходила она в простых ситцевых платьях, какие шили себе местные девушки. Длинных, до щиколотки, с мелким цветочком по светлому полю. Подпояшет такое платье тонким ремешком — и ходит, словно царица.
И шли ей эти простые одежды так, как не шли никакие наряды.
Потому что Настя была настоящей русской красавицей. Глянешь на нее — и сердце замирает. Фигура — кровь с молоком, как говорили в народе. Кожа белая, чистая, на щеках румянец во всю щеку, не румянами тронутый, а свой, природный, от ветра и работы. Коса темная, густая, ниже пояса, а когда она в праздники расплетала её и укладывала венком на голове — так и вовсе дух захватывало.
А еще Настя любила венки. Не городские украшения, не бусы да брошки, а простые полевые цветы. Выйдет в воскресенье к реке, наберет ромашек да васильков, сплетет венок — и на голову. Идет по деревне, а цветы в косах колышутся, и кажется, что сама весна по улице шагает.
Вот такой была Настя. Не нарядная, не разодетая, а красивая той особенной, природной красотой, которая не тускнеет ни от работы, ни от непогоды.
— Ты посмотри на нее, — говорил Петр, рассудительный парень, своему другу. — В простом платье, безо всяких финтифлюшек, а лучше всех. Это и есть настоящая красота. Её ничем не испортишь. И в лохмотья одень — всё равно будешь глядеть и глаз отвести не сможешь.
Но не только внешность сводила парней с ума.
Был в Насте еще и характер. Не слюнявый, не плаксивый, а такой, что парни только больше к ней тянулись. Умная, гордая, с достоинством. Скажет слово — и в самую точку. Посмотрит — и мороз по коже. А если рассердится — так искры из глаз, и кажется, что вот-вот загорится всё вокруг.
И странное дело: чем суровее она была, чем недоступнее казалась, тем сильнее разгорался у парней интерес.
— Она как огонь, — рассуждал Степка, сидя вечером на завалинке. — Близко не подойдешь — обожжешься. А стоять и глядеть тянет. И сам не поймешь, зачем тебе это надо, а всё равно смотришь, как завороженный.
Однажды на посиделках, когда гармонист заиграл плясовую, к Насте подошел молодой парень Колька — тихий, застенчивый, ни разу еще не пробовавший ухаживать. Его, видно, сами друзья подговорили.
— Настя… — начал Колька, запинаясь и краснея. — А можно я вас… ну… на вечерку приглашу? Я провожу потом, честное слово. Ничего плохого не подумайте.
Настя взглянула на него. В глазах её не было привычной суровости — скорее удивление и какая-то теплая жалость.
— Ох, Колька, — сказала она, покачав головой. — Не ходил бы ты к этому огню. Обожжешься ведь.
— А мне всё равно, — выпалил парень. — Я готов обжечься. Лишь бы рядом с вами постоять.
Настя усмехнулась, но в усмешке той не было злости. Было что-то материнское, понимающее.
— Иди уж, — махнула она рукой. — Иди отсюда, пока цел. И другим скажи — нечего на меня заглядываться. Не игрушка я, не забава. Я серьезный человек. И мужик мне нужен серьезный, а не такие вот… желторотики.
Колька ушел, повесив голову, но на душе у него было легко. Потому что отказала ему Настя мягко, не унижая, и даже, кажется, с уважением.
А парни тем временем только сильнее влюблялись. Каждый надеялся, что именно он окажется тем самым серьезным мужиком, которого ждет Настя. И хотя девушка по-прежнему держала всех на расстоянии, интерес к ней не угасал, а разгорался с каждым днем всё ярче.
— Скажите на милость, — вздыхали старухи, глядя на эту картину. — Всех парней перессорила из-за себя. И неудивительно. Такая красавица одна на всю округу. И характер — кремешок. Таким только и восхищаться, как огнем в ночи.
Продолжение следует
