2 глава
Настя оказалась не из тех, кто прячет взгляд и краснеет от каждого свиста. Девушка она была бойкая, с характером, словно выкованным из той самой пружинистой стали, из которой делают хирургические инструменты. Она не боялась ни громкого слова, ни тяжелой работы, ни тем более местных парней, которые поначалу принимали её за городскую недотрогу.
А лечила она и вовсе на славу.
В медпункте, куда раньше заходили лишь за порошками от живота или йодом для царапины, теперь выстроилась очередь. Настя не просто ставила градусник и выписывала микстуру — она умела выслушать, ободрить словом, а руку имела такую легкую, что даже старики перестали охать перед уколами. К ней везли из соседних деревень больных детей, приходили с ломотой в костях фронтовики, и каждый уходил с надеждой.
— Ну, сестрица, — кряхтел дед Архип, выходя из медпункта, — золотые у тебя руки. Прямо заговоренные. Дай Бог тебе здоровья, красавица.
Настя лишь улыбалась в ответ, поправляла свой накрахмаленный колпак и бежала дальше — то к роженице, то к старухе с давлением.
А Иван всё не унимался.
Уязвленное самолюбие не давало ему покоя. Как же так — он, первый парень на деревне, герой, медалью отмеченный, а какая-то городская медсестра обошла его, словно пенек на дороге, даже не взглянув толком? Ребята посмеивались за спиной, и это жгло сильнее самого крепкого мороза.
И вот в один из дней, когда Настя возвращалась из медпункта домой, Иван снова подкараулил её у калитки бабкиного дома. Он на этот раз принарядился — надел чистую косоворотку, сапоги начистил до блеска, даже волосы мокрой щеткой прилизал.
— Настя! — окликнул он, выходя из-за угла и стараясь придать голосу мягкость. — Погоди минутку. Поговорить надо.
Настя остановилась. Взглянула на него спокойно, без тени страха или смущения. Только усталость чуть виднелась в глазах — третий вызов за ночь давал о себе знать.
— Говори, — коротко бросила она. — Только быстро. Мне еще бабушке щи поставить.
Иван шагнул ближе, протянул руку, намереваясь коснуться ее плеча. Но не успел.
В следующее мгновение прямо перед его носом просвистел кулак. Маленький, но явно твердый, натренированный на долгом ношении тяжелых сумок и встряхивании градусников. Кулак замер в миллиметре от Иванова носа.
— А ну убери руки, пока цел! — звонко, как в набат, сказала Настя. Глаза её сверкнули. — Я тебе, Иван, в первый раз сказала, во второй повторяю: не лезь! Ты мне не нужен, понял? Ни для прогулок, ни для разговоров, ни для чего другого. Отстань, сделай милость.
Иван попятился. Не столько от страха, сколько от неожиданности. Он ожидал чего угодно — слез, крика, жалоб, но только не того, что эта хрупкая на вид девушка замахнется на него, фронтовика, кулаком.
— Да я ничего… — пробормотал он, растерянно отступая. — Я ж по-хорошему… Пришел поговорить, извиниться, может…
— Извинился — и ступай, — отрезала Настя, опуская руку. — Извинения я приняла. А от остального избавь. Иди, Ваня, иди, не задерживай. Дело у меня.
Она отвернулась, толкнула калитку и скрылась во дворе, оставив Ивана стоять с открытым ртом. Какое-то время он еще топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу, потом чертыхнулся сквозь зубы и зашагал прочь, пиная подвернувшийся камень.
Больше попыток подойти он не предпринимал. Потому что понял: эту кулаком не возьмешь, лаской не возьмешь, ничем не возьмешь. Стоит, как крепость, и не пускает никого дальше рва.
А Настя тем временем жила себе потихоньку. Снимала она угол у бабушки Марфы — старой, сухонькой, но бойкой еще старухи, которая в войну схоронила мужа и трех сыновей и теперь радовалась, что в доме появилась молодая живая душа.
Настя помогала по хозяйству не за страх, а за совесть.
Вставала затемно. Первым делом топила печь, ставила чайник. Пока бабушка просыпалась, уже и корове сено задавала, и кур выпускала. А после работы в медпункте — снова за домашние дела.
Огород у бабки Марфы был большой, но запущенный — сил уже не тех. Настя же взялась за него со всей своей городской, но какой-то удивительно цепкой хваткой. Перекопала грядки, прополола морковку и свеклу, подвязала помидоры, окучила картошку.
Каждый день видели её соседи за работой. То она с ведрами к колодцу бежит, то с тяпкой в огороде склонилась, то дрова колет — и все это споро, ловко, без лишней суеты и нытья.
— Глянь-ка, — говорила соседка тетка Дуся своей куме, выглядывая из-за плетня. — Вон городская-то наша как старается. И косу сама за собой моет, и дрова колет, и в огороде поспевает. А говорили — белоручка, мол, приехала.
— Какая ж она белоручка? — вздыхала кума, провожая взглядом Настю, которая тащила на коромысле два тяжелых ведра, даже не расплескивая воду. — Это настоящая русская женщина. Такая и в огонь не побоится, и в воду полезет. Такая любую беду перетерпит, а семью на себе вытащит. Дай Бог ей хорошего мужа, а не каких-нибудь наших балбесов.
И бабка Марфа, глядя на свою постоялицу из окна, только крестилась и шептала:
— Спаси и сохрани. Ангела тебе Господь послал, Настенька. Спасибо, что погостить у меня осталась.
А Настя, заслышав эти слова, только отмахивалась:
— Да что вы, бабушка. Я сама рада, что вы меня приютили. Мне здесь хорошо. Спокойно. И работа есть. А домой в город пока не тянет. Там — пустота. А здесь — жизнь.
И правда, жизнь в деревне потихоньку налаживалась, и в этой новой, мирной жизни у каждого находилось свое место. Настя свое место нашла твердо и прочно. И никто уже не помнил, что когда-то она была чужой. Своей стала. Настоящей.
Продолжение следует
