все главы здесь
Глава 60
Прежде чем осуждать, вспомните — а бывали ли вы в точно такой ситуации. Уверена, что нет.
Аня хотела спросить — была ли она раньше Громовой, хотела, уже открыла рот, но мужчина опередил ее, нахмурившись, словно вспоминая.
— Света, — сказал он медленно, — ты же была Агишевой, когда я тебя подобрал?
— Да… да, — быстро закивала она. — Агишевой. Конечно, Агишевой.
И в этот миг Аня поняла почти все — и в то же время не поняла ничего.
Мир распался на куски, но разум упрямо цеплялся за обрывки логики, за то, что еще можно было удержать.
Она вдруг ясно увидела перед собой не только свою боль, но и эту женщину — испуганную, сломленную, прожившую войну, потери, голод, страх, и, возможно, что-то еще, о чем Аня пока даже не догадывалась.
И каким-то нечеловеческим усилием, через собственную боль, через обиду, через крик, который рвался наружу, Аня поняла: сейчас нельзя давить, нельзя кричать, нельзя требовать. Сейчас нужно поддержать.
Это было невыносимо трудно.
Это было невыносимо больно. Но почему-то Аня точно знала — так надо. Она постепенно приходила в себя, и мужчина, который стоял рядом, слегка теребил ее за плечо, повторяя строго, но не злостно: «Почему вы пришли сюда? Почему вы пришли в эту квартиру? Почему вы ищете здесь свою маму?»
И каждый раз, слыша эти слова, Аня чувствовала, как внутри все сжимается, как будто плотным кольцом сдавливают грудь и сердце одновременно.
Мужчина говорил серьезно, требовательно, а на самом деле пытался понять, кто она и зачем сюда пришла.
Она смотрела на него сквозь полузакрытые веки, пытаясь собрать свои мысли, и вдруг ее сознание ярко осветилось воспоминанием: да, это же Светлана Петровна, ее мама, только теперь это была чужая женщина, которая носила другую фамилию — Васильева, а не Громова, и Аня вдруг вспомнила, как раньше, до всех этих ужасов войны, ее мама в девичестве была именно Агишева, а когда вышла замуж за ее папу, стала Громовой, и Аня тоже была Громова, Аня Громова. Она так четко это вспомнила именно сейчас, потому что в интернате она почему-то была Аней Мальцевой.
С этими мыслями она больше не смотрела на женщину прямо, стараясь избегать взгляда, который мог бы разоблачить ее внутреннее смятение, и ее взгляд невольно скользнул по комнате, где стояли два мальчишки и девочка — может быть, одному лет восемь, а другому лет шесть, а девчушке так и вовсе не больше трех. Дети испуганно прижимались к стенке и молча наблюдали за происходящим, словно не решаясь вдохнуть или пошевелиться.
Аня не проронила ни слова, но несколько раз тихо и медленно кивнула головой, подтверждая что-то невысказанное, и напоследок, уже чувствуя, как напряжение внутри постепенно становится невыносимым, тихо произнесла:
— Простите, я, наверное, ошиблась… — встала и, не оборачиваясь, вышла из квартиры, ощущая, как ноги с трудом держат ее, а сознание будто тает в густом тумане.
— Да, да, я ошиблась. Это же двадцать второй дом?
— Двенадцатый! — поправил мужчина.
— Да… да… извините!
Она едва держалась на ногах, когда вывалилась на улицу, и буквально рухнула в объятия Вити, который вскочил с лавки и кинулся к ней, встревоженный, не зная, что делать.
— Анечка, Анечка, что случилось? Твоя мама умерла? Твоей мамы нет в живых? Что тебе сказали? Кто здесь живет? — срывающимся голосом спрашивал он, и его слова смешивались с тревогой, страхом и растерянностью, пока Аня, едва дыша и держась за него, молча пыталась собрать осколки своего сердца, чтобы хоть как-то ответить, но пока просто шептала в пустоту:
— Витенька… быстрее… давай уйдем… Витя, я не хочу ей зла… давай… прямо сейчас… уйдем. Чтобы нас не видели.
Витя понял все каким-то шестым чувством, подхватил Аню на руки, она безвольно поддалась ему, и быстро ушел со двора, неся свою драгоценную ношу.
Сколько он так шел, Витя не помнил, но вдруг увидел небольшой скверик и свободную скамейку. Он аккуратно посадил Аню, она едва дышала.
Витя присел рядом и стал терпеливо ждать. Так прошел час, а может, минута.
Вдруг Аня встрепенулась и положила голову Вите на плечо.
— Вить, давай прямо сейчас, прямо сегодня, пойдем в загс. Я хочу стать Александровой. Как ты. Я не хочу больше быть Мальцевой.
— Хорошо, конечно, Анюта. Прямо сегодня. Прямо сейчас.
О том, что произошло в квартире, принадлежащей ее отцу, Аня рассказала Вите лишь через неделю, он не торопил. Он никогда не торопил. Зачем? Коль теперь ярко светит солнце, иногда идет дождь, любимая рядом в любимом городе.
Аня просто рассказала Вите так, как это случилось, и попросила:
— Вить, давай никогда, никогда не будем это вспоминать и рассуждать, почему так произошло, мы тоже не будем. Хорошо?
— Конечно, Анюта. Как скажешь.
…Аня глубоко вздохнула:
— Ну вот и вся история, Варенька. Мы поженились, у нас трое детей. Больше мы никогда не разговаривали об этом. А вот приехали сюда, а мне говорят — есть такая Варвара…
Варя будто очнулась от глубокого забытья. Пока Аня рассказывала, Варя вместе с ней шла по снегу, хотела есть, без сил лежала в Ленинградской квартире, тряслась в теплушке, приходила в себя в Свердловске, отогревалась на даче, страдала и ждала маму, любила Витю. Варе казалось, что это она, а не Аня, стояла на лестничной клетке и боялась позвонить в дверь. Это она, а не Аня, увидела свою маму живой. Это она поняла в тот же миг, что мамы не было так долго, но ее не будет теперь еще дольше — до конца жизни.
— Варя… — Аня выбила Варвару из ее мыслей. — Вы можете мне сказать, что случилось с моей мамой? Почему она меня не узнала или не захотела узнать? Наверное, пришло время узнать об этом.
Варя посмотрела на Аню — ей очень хотелось задать ей вопрос: «А вы точно уверены, что хотите знать, что произошло».
Варя уже знала все. Почему и как так вышло.
Ленинград. 1942 год. Февраль.
После того как Светлана Петровна собственными руками передала Анечку в кузов грузовика, ей показалось, что она отдала туда не просто ребенка, а всю себя целиком, без остатка, до последней теплой капли, которая еще держала ее на ногах и не давала упасть раньше времени.
Она стояла, не отрывая взгляда, пока машина не тронулась, стояла, пока серый, покрытый инеем борт не закрыл Анино лицо, стояла, пока грузовик не свернул за угол и не растворился в белесой, вымершей улице, где даже звук мотора глох слишком быстро, словно город не желал ничего слышать.
И только тогда мир качнулся. Свет в глазах погас сразу, без предупреждения, будто кто-то одним движением задул лампу, и Светлана не успела ни испугаться, ни позвать на помощь, ни подумать — ноги просто перестали быть ее ногами, тело перестало слушаться, и она осела прямо на снег, как падают не люди, а вещи, потерявшие смысл и вес. Она словно сложилась, как кукла, которую сняли с шеста.
Дорогие читатели! Я очень благодарна вам за поддержку! Дзен снова рубанул доход. Казалось бы дальше некуда. А вот еще есть пока куда. Дойдем до копеек)))
Поддержать можно здесь
Татьяна Алимова