Она выучила это письмо наизусть. Каждую букву, каждый неловкий изгиб пера, каждую каплю въевшихся в бумагу чернил. Письмо пришло через три дня после того, как пришла похоронка ...
«Жди меня, и я вернусь. Очень жди», — писал Андрей. Дальше были строчки про зной и снег, про то, что другим не суждено, а ей — суждено. Он клялся, что выживет назло всем пулям, потому что дома его ждут «особенные, счастливые глаза».
Катерина тогда, в сорок втором, еще не знала, что поэзия — это ложь. Самая красивая ложь на свете.
Похоронка пришла обычная, серая, казённая. Строчка за номером: «Пропал без вести». Не убит. Не геройски пал. А просто исчез в лесах под Ржевом, как камень, брошенный в болото. Без вести. Значит, можно было надеяться, что он где-то есть, бредёт без памяти, лежит в санбате. Можно было — и Катерина надеялась. До тех пор, пока не встретила его однополчанина, которого комиссовали по ранению.
Тот парень, с одним глазом и седой в двадцать лет, сказал: «Прямое попадание. Танк накрыло. Твоего Андрея в той машине даже не искали — ничего не осталось».
После этого Катерина перестала ждать.
Она перестала верить, перестала плакать по ночам, зарывшись лицо в подушку, чтобы не разбудить мать. В ней образовалась чёрная, плотная, как замерзший чернозём, пустота. И в эту пустоту могло войти только одно — месть.
Она записалась доброволкой на курсы снайперов. Военком посмотрел на её точеные руки, длинные пальцы, которыми она ещё год назад вышивала рушники, и хмыкнул: «Из барышни хорошая снайперша получится. Тихая, терпеливая. Хоть из миномёта стрелять учить не надо».
Её учили стрелять из «трёхлинейки» с оптическим прицелом. Учили замирать в снегу на четыре часа, пока лицо не переставало чувствовать мороз, а веки не покрывались инеем. Учили считать ветер, влажность, дыхание — своё и чужое. Она оказалась способной. Даже больше — злой. Инструктор, старый охотник из-под Иркутска, сказал как-то: «Ты, девка, пулю жалеешь. Она у тебя не летит — она песню поет. Душегубскую песню».
В начале марта её выпустили на передовую. В составе сводной группы снайперов их забросили под Невель, в самое пекло позиционных боёв. Немцы окопались плотно, пускали осветительные ракеты каждые полчаса, и продвинуться к их траншеям ни днём ни ночью было невозможно.
Своего первого немца Катерина сняла на рассвете. Тот высунулся из блиндажа справить нужду, зевнул. Она нажала на спуск, когда поняла, что он смотрит прямо на неё, но ещё не видит. Пуля вошла чуть ниже каски. Тело мешком осело обратно в блиндаж. Катерина не вздрогнула. Только сухо сглотнула ...
Внутри было пусто. Пустота требовала ещё.
На третью неделю на передовой случился тот самый день. Холодный, ветреный, с низкими рваными облаками. Группа разведчиков должна была «языка» взять — вытащить из нейтральной полосы немецкого корректировщика, который уже вторую неделю наводил артиллерию на их батальон. Катерине приказали прикрывать отход из снайперской «лёжки» на старом чердаке полуразрушенного сарая.
Она лежала за мешками с песком, прижав приклад к плечу, и наблюдала в оптику, как разведчики крадутся по воронкам. Четверо. Один раненый. Волокут немца — плотного, упитанного фрица, который брыкается и мычит сквозь кляп.
И тут с немецкой стороны щёлкнуло.
Катерина услышала этот звук раньше, чем поняла его значение. Опытный снайперский выстрел. Сухой, резкий, без пафоса. Она метнула прицел в сторону вспышки — и не успела. Второй щелчок.
Один из разведчиков, тот, что шёл замыкающим, вдруг споткнулся, выронил автомат и начал медленно, нелепо заваливаться на бок, как сломанный манекен. Катерина видела в прицел его лицо за мгновение до того, как оно скрылось за бруствером воронки.
Время остановилось.
Потому что это было его лицо.
Не похожее. Не такое же. А именно его — Андрея. Та же линия скул, тот же разлёт бровей, ямочка на подбородке, которую она целовала. Даже каска сидела так же — чуть набекрень, потому что ему всегда мала была. Катерина перестала дышать. Мир сжался до маленького дрожащего круга в прицеле, где человек, которого не могло быть, потому что он погиб, исчез, сгорел в танке два года назад, — этот человек пытался встать на четвереньки, волоча простреленную ногу.
— Живой, — прошептала она одними губами. — Господи, живой.
Немецкий снайпер выстрелил ещё раз — пуля взбила фонтанчик снега в метре от разведчика. Второй раз он не промажет. Катерина действовала на автомате, как учили: выдох, плавный спуск. Её выстрел и немецкий щелчок слились в один звук.
Но она была быстрее.
В прицеле она видела, как немецкий снайпер, сидевший в куче хвороста на старой берёзе, дёрнулся и выпал из своего укрытия, как выпадает из гнезда неоперившийся птенец. Падал он долго, цепляясь за ветки, и Катерина смотрела на это бесстрастно. Ей было всё равно.
Всё, что имело значение, — это разведчик, который сейчас полз к своим, оставляя на снегу кровавую полосу.
Сама осталась на позиции до темноты — немецкие миномётчики начали прочёсывать лес в ответ, и уходить под обстрелом было самоубийством.
В медсанбат она пришла под утро. Топографический крест на белом халате, запах карболки, керосиновая лампа на столе. Дежурная медсестра сказала: «Тот разведчик? Тяжёлый. Ногу, может, сохраним, а может, и нет. Сейчас у хирурга. Ты к нему?»
Катерина кивнула.
Ей разрешили зайти в предоперационную. Он лежал на узкой койке, бледный, с запавшими глазами, перетянутый жгутами. Свет лампы падал на его лицо, и сомнений больше не осталось. Не двойник. Не ошибка. Он.
Совсем исхудавший, с новым шрамом через бровь, которого раньше не было. Но глаза — те же, серые, с длинными ресницами, которые он стеснялся. Они смотрели в потолок, мутные от боли, но живые.
— Андрей, — тихо сказала Катерина.
Он повернул голову. Посмотрел на неё долгим, непонимающим взглядом. Моргнул раз, другой. И вдруг в этих глазах что-то дрогнуло — как лёд на реке весной.
— Катя? — голос был чужим. — Ты… ты чего тут?
Она села на край койки, взяла его за руку . Его пальцы сжались в ответ. Слабо, но сжались.
— Я тебя ждала, — сказала она. И заплакала.
— Ты просил ждать. А я… я перестала. Думала, тебя нет.
За дверью кашлянул хирург: «Заходите, граждане, время не резиновое. Девушка, освободите помещение».
Катерина наклонилась и поцеловала его в лоб, где над бровью вился новый, чужой шрам.
— Выживешь, — прошептала она. — Я его убила. Того, кто в тебя стрелял. Теперь ты должен жить.
Она вышла в коридор, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. В ушах всё ещё стоял тот двойной выстрел — её и немецкого. Один на двоих. И только сейчас, в этой тишине, пахнущей йодом и страхом, она поняла, что пустота внутри наконец-то кончилась.
Не потому, что она отомстила. А потому, что он смотрел на неё.
Жди меня, и я вернусь.
Он вернулся. Пусть чудом. Пусть через два года..Пусть ползком по кровавому снегу.
Но он вернулся.
А она теперь убьёт любого, кто попробует забрать его снова.
Продолжение следует ...