Он выжил.
Катерина узнала об этом через три дня, когда сама пришла в медсанбат с обморожением пальцев на левой руке — сказалась долгая лежка в снегу. Медсестра, та самая, дежурная, узнала её и кивнула в сторону палаты: «Твой разведчик — крепкий орешек. Ногу спасли. Завтра уже в санпропускник поведут».
Она вошла тихо, боясь скрипнуть половицей.
В палате стояло четыре койки, но три были пусты — кто в перевязочной, кто уже на пути в госпиталь в тыл. Он лежал у окна, закинув забинтованную ногу на подушку, и смотрел на серое мартовское небо. Услышав шаги, обернулся.
И снова у Катерины перехватило дыхание.
Не потому, что он был красив — хотя и это тоже, даже после всего. А потому, что он был. Живой. Дышащий. Смотрящий на неё. За два года она так привыкла видеть его лицо только в памяти, что реальность казалась подделкой. Слишком правильной, слишком желанной — значит, ненастоящей.
— Ты пришла, — сказал он просто. Не спросил, не удивился. Будто знал, что она появится на пороге.
— Обещала же.
Катерина села на табурет у койки. Бинты, запах мази Вишневского, закопчённая лампа на тумбочке. Он протянул ей руку. Она взяла. Ладонь была горячей, сухой, с мозолями от автоматного ремня.
— Андрей… — начала она. И замолчала. Вопросов было столько, что они застревали в горле, как осколки.
— Знаю, — он усмехнулся краешком губ, и эта усмешка была его, до боли родной. — Ты думаешь: как? Как я выжил? Почему не дал знать? И правильно ли я — тот самый?
Она молча кивнула.
— Тот самый, — сказал он. — Только другой. Слушай, времени у нас мало — завтра меня в санбат перевозят, а потом, скорее всего, в эвакогоспиталь. Так что расскажу коротко.
***
Под Ржевом их танк действительно накрыло. Прямое попадание — в моторный отсек. Андрей был в башне, успел вылететь через люк, когда уже горел. Его отбросило взрывной волной в кусты, он потерял сознание и очнулся в воронке, заваленный землей и обломками. Кругом — ни одного живого. Свои ушли, немцы тоже прошли — видимо, решили, что в сгоревшем танке никого не осталось.
Он выбрался ночью. Без карты, с обожженной спиной и переломанными ребрами. Полз на запад, потому что восток был занят немцами. Через пять дней его подобрали партизаны в лесах . Так он оказался не в своей армии, а в отряде, который действовал в глубоком тылу врага.
— Почему не вернулся к своим? — спросила Катерина.
— А как? — он пожал плечами. — Передавать через партизан — они передали, наверное, но похоронка уже ушла. А сам я не мог. Шли бои, потом меня ранило, потом мы взорвали мост, потом… — он махнул рукой. — Время потерял. А потом привык. Решил, что так, может, даже лучше. У меня документов не было, форма чужая. Я для своего командования — мёртвый герой. А для немцев — неизвестный диверсант. И так целый год.
Он говорил, а Катерина слушала и видела: да, это её Андрей. Тот же упрямый подбородок, та же привычка чесать переносицу, когда волнуется. Но что-то в нём переломилось. Глаза стали глубже, жестче. Он больше не смеялся громко и звонко, как раньше, — вместо этого в углах губ залегла горькая складка.
— А потом? — спросила она.
— А потом перешел линию фронта. С группой разведчиков. Мы документы добывали в штабе немецкой дивизии. Меня определили в нашу часть — под фамилией Ветров. Сказали, что Андрей Корсаков погиб под Ржевом, и я не имею права его воскрешать. Документов-то нет. Только память.
Он замолчал и долго смотрел на неё.
— Ты как нашла меня, Катя? Я ж другой теперь. С чужим именем. С чужой судьбой.
— Я не искала, — ответила она. — Я мстить пришла. За тебя.
— Отомстила?
— Отомстила. В того, кто в тебя стрелял. Вон туда, — она кивнула в сторону окна, на лес. — Семьсот метров. Вторым выстрелом.
Он хрипло рассмеялся, потом поморщился от боли в рёбрах.
— Катька-снайпер. А я тебя помню с косой до пояса. Ты боялась мышей и никогда не умела жарить картошку, чтобы она не пригорала.
— Научилась, — тихо сказала она. — Всему научилась.
***
За дверью послышались шаги, голоса. Кто-то спросил: «Ветров здесь?» — и Катерина поняла, что пора уходить.
Она встала. Сжала его руку на прощание, чувствуя, как бьется пульс под её пальцами.
— Ты вернешься? — спросил он вдруг, и в этом вопросе прорвался тот прежний Андрей — потерянный, испуганный мальчишка, который когда-то провожал её до калитки и боялся поцеловать.
— Я здесь, — ответила она. — И я никуда не уйду. Жди.
Она сказала это — и замерла. Потому что слово «жди» теперь значило совсем другое. Не пассивное ожидание в тылу, не письма на треугольной бумаге. А руку на спусковом крючке. Ветер в оптическом прицеле. И готовность убить того, кто посмеет причинить ему боль.
Она вышла в коридор и уже не оборачивалась.
В душе снова было тепло — впервые за два года. Будто кто-то зажёг там маленькую, дрожащую свечу и накрыл ладонями, чтобы не задуло ветром.
Свеча горела.
А война продолжалась.
Продолжение следует ...