Я зашла в галерею из-за дождя.
Просто шла мимо, увидела открытую дверь и стрелку с надписью «Вход свободный». И всё. Никаких планов, никакого интереса к живописи. Дождь, а у меня не было зонта.
Внутри пахло деревом и чем-то похожим на льняное масло. Небольшое пространство, белые стены, мягкий свет. Портреты – штук двенадцать, не больше. Я шла вдоль стены, даже не особо глядя. Думала о том, что автобус через двадцать минут и надо бы перехватить что-нибудь поесть.
А потом остановилась.
Я не сразу поняла, почему. Просто ноги вдруг сделали стоп, как будто сами. Я подняла глаза на портрет у окна – и внутри что-то сжалось.
На портрете была я.
Именно я.
Я несколько секунд просто стояла и смотрела. Потом подошла ближе. Большой холст, масло. Женщина в профиль – тёмные волосы, собранные назад, пальто какого-то неяркого цвета. Нос чуть вздёрнут влево. Именно влево. Это видно только в профиль, и я сама замечала это только на фотографиях, где меня снимали сбоку.
Я посмотрела на пальто – не моё, другое. Но жест. Рука к кармашку, чуть ниже локтя. Вот этот жест – он у меня есть. Я привычно ищу там телефон, хотя сую его то в сумку, то в другой карман.
Я потёрла лицо ладонью.
Кто это нарисовал?
Администратор стояла за стойкой у входа – женщина лет пятидесяти пяти, с круглым добрым лицом и серебристыми серьгами в ушах. Она подняла голову, когда я подошла.
– Скажите, – я показала на портрет у окна, – кто это?
– Работа Ильи Бортникова. Художника. – Она чуть повернула голову, посмотрела на полотно. – Хорошая работа, правда? Он вообще замечательно пишет портреты.
– Нет, я про другое. – Я опять посмотрела туда. – Это я. На портрете.
Женщина помолчала секунду.
– Как вас зовут?
– Вера. Вера Осипова.
Она смотрела на меня внимательно, потом на портрет, потом снова на меня.
– Да, – сказала она медленно. – Очень похоже.
– Я не позировала. Я вообще не знаю никакого Бортникова.
Женщина сложила руки на стойке.
– Меня зовут Тамара. Я знаю Илью лет семь. Он пишет только по памяти – никогда не просит позировать. Но при этом, – она чуть наклонила голову, – никогда не пишет тех, кого не знает. Никогда. Понимаете?
Я поняла. И не поняла одновременно.
– Значит, он меня знает, – сказала я.
– Значит, да.
– А я его – нет.
Тамара смотрела на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они что-то знают, но решают пока не говорить.
– Он живёт вот здесь, – она кивнула за окно. – Дом напротив, третий этаж, квартира с мастерской. Тихий человек. Вы можете зайти.
Я посмотрела в окно. Дождь не прекращался.
– Он сейчас дома?
– Обычно да.
***
Дом напротив был такой же негромкий, как и галерея. Я нашла нужный подъезд, поднялась на третий этаж. Постояла у двери. Позвонила.
Шаги были нескорые. Потом дверь открылась.
Мужчина – лет сорока, чуть за. Широкие плечи, чуть сутулые. Коричневатые руки – я сразу это заметила, въевшийся пигмент на подушечках пальцев. Стоял вполоборота, как будто собирался куда-то.
Он посмотрел на меня.
Я не знала, как начать.
– Вы Илья Бортников?
– Да.
– В галерее напротив висит портрет. Женщина в профиль. – Я показала на себя. – Это я.
Он не ответил сразу. Несколько секунд смотрел на меня – внимательно, без удивления, – и я вдруг поняла, что он не удивлён. Совсем. Как будто ждал чего-то подобного.
– Вы хотите войти? – спросил он.
Я помолчала.
– Нет. Пока нет. Просто объясните мне.
Он кивнул. Прислонился к косяку.
– Очередь, – сказал он. – Март. Поликлиника на Малой Зелёной. Вы сидели у стены, я – наискосок.
Я уставилась на него.
– Что?
– Восемь месяцев назад. Я туда хожу к участковому – раз в год, плановое. Народу было много. Вы пришли позже, сели у стены. Читали что-то в телефоне, убрали. Потом долго смотрели в окно.
Я не знала, что отвечать.
– Я художник, – сказал он, как будто это всё объясняло.
– Это не объяснение.
– Нет, – согласился он. – Не полное. – Он помолчал. – Когда я вижу лицо, которое мне интересно, я запоминаю его. Иногда рисую потом. Ваш профиль – вот этот угол, – он слегка качнул рукой, показав жест, который я сама не могла бы описать словами, – он был очень точным. Я имею в виду – геометрически точным. Интересным.
– Вы нарисовали меня. Незнакомого человека.
– Да.
– И выставили.
Он ненадолго отвёл взгляд.
– Это была ошибка, возможно. Я не думал, что вы придёте. Не думал, что вы вообще это увидите.
– Но я пришла.
– Да.
Я смотрела на него и пыталась понять, что чувствую. Ничего страшного в нём не было – это я видела. Никакой угрозы, никакой навязчивости. Просто человек у двери своей квартиры, который объясняет что-то трудное очень спокойно.
– Подождите, – сказал он вдруг.
Он ушёл внутрь. Я слышала, как он что-то ищет – шорох бумаги, скрип ящика. Вернулся через минуту с альбомом. Листы плотные, край чуть замятый.
– Вот, – он открыл его на нужной странице и протянул мне.
Набросок. Быстрый, несколько линий. Профиль, плечо, рука у кармана. И в углу страницы – дата. Мелким почерком.
Март.
Я смотрела на дату. Потом на набросок. И что-то начало медленно подниматься откуда-то снизу – не узнавание даже, а что-то вроде него.
Март. Малая Зелёная. Поликлиника.
Я там была. Ждала справку для работы – долго, часа три, потому что очередь скопилась невероятная. Сидела у стены. Смотрела в телефон, потом устала. Уставилась в окно.
Рядом кто-то сидел. Кто именно – я не помнила. Люди в очередях становятся фоном.
Я подняла голову.
– Вы сидели справа от меня? – спросила я.
Он подумал.
– Слева. На одно место дальше.
Я снова посмотрела на набросок.
– Я вас не запомнила.
– Я знаю.
Что-то в том, как он это сказал, – без обиды, просто как факт, – меня почему-то задело. Не в плохом смысле. Просто задело.
– И вы нарисовали меня по памяти. Восемь месяцев спустя.
– Набросок сразу, – он кивнул на страницу. – В тот же день. А картину – позже, к осени.
Я посмотрела на дату ещё раз. Потом вернула ему альбом.
Он взял его. Не торопился закрывать.
Дождь за окном на площадке шёл ровно. По лестнице где-то снизу поднимались чужие шаги, прошли мимо, затихли.
– Это правда странно, – сказала я наконец.
– Да, – согласился он сразу. – Я знаю, как это звучит.
– Как?
Он чуть поморщился.
– Как оправдание. Которое не проверить.
Но альбом с датой у него в руках – это я видела сама. Дата в марте. И поликлиника на Малой Зелёной – я там была, это правда. Это никак не могло быть совпадением.
Я не знала, что с этим делать.
– Я могу убрать картину с выставки, – сказал он. – Если вы хотите.
Я подумала об этом. Портрет там, в галерее – большой, масло. Женщина в профиль. Мой нос, мой жест, что-то ещё моё – что-то, что я сама не вижу, потому что не смотрю на себя со стороны.
– Нет, – сказала я. – Не надо убирать.
Он смотрел на меня.
– Вы уходите?
Я посмотрела на лестницу. Потом обратно на него.
Восемь месяцев назад я три часа сидела в очереди. Рядом сидел незнакомый человек, который запомнил угол моего профиля и нарисовал его по памяти.
Странно.
Но не страшно.
– Ещё не знаю, – ответила я честно.
И осталась стоять у двери.