РАССКАЗ. ГЛАВА 4
Отряд капитана Андреева двигался на восток.
Медленно, с оглядкой, прячась в лесах и оврагах.
Их было двенадцать — тринадцать с Тамарой и Ванькой
. Раненые, голодные, с последними патронами, но ещё не сломленные. Капитан говорил мало, но каждое его слово было весомым, как камень.
Он воевал ещё в финскую, знал, что такое отступление, знал, что такое терять людей, и делал всё, чтобы потерять как можно меньше.
Тамара шла в середине колонны. Гимнастёрка — чужая, солдатская — висела мешком, подпоясанная верёвкой.
Пистолет на поясе стал частью её тела — она почти не замечала его тяжести.
Ноги зажили — на подошвах наросли грубые, жёсткие мозоли, и она уже не боялась острых камней.
Руки — в цыпках, в ссадинах, с обломанными ногтями, но сильные. Лес научил её молчанию, терпению и тому, что идти надо тогда, когда хочется лечь и не вставать.
Ванька хромал рядом.
Нога его заживала медленно — рана от собачьих зубов воспалилась, и он иногда постанывал по ночам.
Но не жаловался. Никогда.
Он нёс свою винтовку, как святыню, и спал с ней в обнимку.
Они привыкли друг к другу.
Тамара знала, что Ванька любит, когда его гладят по голове — он становился тихим, почти счастливым.
Ванька знал, что Тамара боится громких звуков — вздрагивала при каждом выстреле, даже если стреляли свои.
Он загораживал её плечом, когда рядом рвался снаряд.
Она перевязывала ему рану, когда она начинала кровоточить.
Капитан смотрел на них и молчал. Потом сказал однажды старшине:
— Дети. Детей война не щадит. Но эти — выживут. Упрямые.
Они шли лесом ещё двое суток. На третий день лес кончился — неожиданно, как кончается сон. Впереди расстилалось поле, а за полем — деревня. Живая, не сожжённая.
С дымками над трубами, с зелёными садами, с церковью на пригорке.
— Надо зайти, — сказал капитан. — Люди там. Может, продукты.
И связь — если телефон уцелел.
Они спустились с пригорка, подошли к околице
. Деревня встретила их тишиной — не мёртвой, как в Горюхино, а настороженной.
Люди выглядывали из окон, из-за заборов. Баба в платке, вышедшая с ведром к колодцу, увидела солдат — перекрестилась.
— Живы, — сказала она. — Слава тебе господи, живы.
Капитан послал двоих разведчиков вперёд. Те вернулись через десять минут:
— Чисто. Немцев нет. Вчера ушли. Деревня наша.
Отряд расположился на околице, у крайней избы. Хозяйка — сухонькая старуха с морщинистым, как печёное яблоко, лицом — вынесла хлеб, сало, молоко.
Солдаты ели молча, быстро, оглядываясь на лес. Привычка — не доверять тишине.
Тамара сидела на завалинке, смотрела на деревенскую улицу. Воробьи купались в пыли.
Куры копошились у забора. Ребятишки — двое, в длинных рубахах — выглядывали из-за угла и показывали пальцами на её пистолет. Им было интересно.
Им не было страшно. Они ещё не знали, что такое война.
— Как у нас, — сказала Тамара тихо. — Как у нас было.
Ванька сел рядом, положил винтовку на колени.
— Было, — сказал он. — А теперь нет.
Она хотела ответить, но не успела.
Выстрел ударил со стороны леса — резко, сухо, хлёстко. За ним — второй, третий, десятый. Очередь. Пулемётная.
— Ложись! — закричал капитан.
Тамара упала с завалинки, прижалась к земле.
Ванька — рядом. Пули взрыли пыль у самого крыльца, выбили стёкла в крайнем окне. Кто-то из солдат вскрикнул — коротко, по-звериному — и упал.
— Немцы! — заорал старшина. — Из леса! Засада!
Тамара подняла голову. Сквозь пыль и дым она увидела их — серые фигуры, выбегающие из леса.
Много. Цепь.
Автоматы на груди, каски, крики — лающие, гортанные.
Капитан стрелял — из пистолета, с колена, целясь тщательно. Старшина — из автомата, длинными очередями.
Солдаты залегли у плетня, у колодца, у крыльца. Стреляли. Отстреливались.
— В овраг! — крикнул капитан Тамаре. — Уходите в овраг!
За деревню!
Тамара схватила Ваньку за рукав. Он не двигался — он лежал на земле, прижимая к плечу винтовку, и стрелял.
Мальчишка, который ещё месяц назад бегал с удочкой, сейчас посылал пули в серые фигуры.
— Ванька, бежим! — закричала она.
— Не могу, — ответил он. — Не брошу своих.
Она осталась.
Вытащила пистолет, прижалась спиной к бревенчатой стене.
Рядом упал солдат — молодой, с рыжими усами. Упал и не встал. Кровь текла из его шеи, заливала гимнастёрку, впитывалась в землю.
Тамара выстрелила — не глядя, просто туда, откуда шла стрельба. Пистолет дёрнулся, пуля ушла в молоко.
Она выстрелила ещё раз. И ещё.
Ванька вскрикнул. Тамара обернулась.
Он стоял на коленях, прижимая руку к груди. Не к раненой — к здоровой, левой. Между пальцев текла кровь — тёмная, густая, быстрая.
— Ванька! — закричала она.
Он посмотрел на неё. Глаза у него были удивлённые — детские, испуганные, непонимающие.
— Там, — сказал он и показал на грудь.
Пуля попала выше сердца — в плечо, в то самое место, где он уже был ранен.
Старая рана открылась, новая добавилась. Кровь хлестала — толчками, как из насоса.
Тамара рванула к нему, упала на колени, прижала ладони к ране. Тряпки, рубахи, верёвки — всё пошло в ход.
Она давила, сжимала, пыталась остановить кровь. Но она текла — горячая, липкая, сквозь пальцы, сквозь тряпки, сквозь всё.
— Держись, — шептала она. — Держись, Ванька. Не смей.
Он улыбнулся. Криво, по-мальчишески, с той же улыбкой, что у него была тогда, на первой встрече.
— Хорошо... что мы встретились, — сказал он.
— А то бы я один...
— Молчи, — сказала Тамара. — Молчи, слышишь!
Она оглянулась — искать капитана, старшину, кого угодно. Но рядом никого не было. Солдаты отходили — к оврагу, к лесу, перебежками, стреляя на ходу. Немцы были уже в деревне — в двадцати метрах, в десяти.
— Уходи, — сказал Ванька. — Уходи, Там. Я не побегу. Нога не идёт. И рука.
Я здесь останусь.
— Нет, — сказала Тамара. — Нет, я тебя не брошу.
Она подхватила его под мышки, попыталась поднять.
Ванька был тяжёлый — худая глиняная глыба, которая не желала двигаться. Она тащила его волоком, задыхаясь, плача, не чувствуя ни рук, ни спины.
— Там! — крикнул кто-то сзади. — Там, уходи!
Она оглянулась.
Немец — молодой, с перекошенным от крика лицом — бежал прямо на неё. Автомат на груди, но он не стрелял — хотел взять живой.
Тамара отпустила Ваньку.
Вскочила. Выстрелила.
Немец упал — пуля попала в ногу, он заорал, покатился по земле.
Тамара снова схватила Ваньку. Потащила. За ними — стрельба, крики, топот. Кто-то из своих — капитан — прикрывал их огнём.
Она тащила его до оврага.
До самого края. Скатилась вниз, увлекая его за собой. Внизу было мокро, воняло тиной, но здесь не было пуль.
Капитан спрыгнул следом.
— Живы? — спросил он.
— Живы, — сказала Тамара. — Жив, слышишь, Ванька? Мы живы.
Ванька не ответил.
Она посмотрела на него. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо. Глаза были открыты — серые, спокойные, без страха. Губы чуть приоткрыты — как будто хотел что-то сказать, но не успел.
— Ванька? — позвала она. — Ванька?
Он не ответил.
Тамара тронула его за плечо. Потрясла. Потом прижалась ухом к его груди.
Тишина.
— Ванька! — закричала она. — Ванька, не смей! Не смей, слышишь! Ты не можешь! Ты не можешь меня бросить!
Капитан опустился рядом, приложил пальцы к шее Ваньки. Покачал головой.
— Нет пульса, дочка. Нет.
Тамара смотрела на Ваньку. На его лицо — бледное, спокойное. На светлые брови — почти белые. На облупившийся нос — тот самый, который она запомнила в первый день.
На руки — худые, мальчишеские, с обломанными ногтями.
Одна из них — правая, раненая — лежала поверх винтовки.
Он так и не выпустил её.
— Ванька, — прошептала она. — Ванька, прости. Я не уберегла.
Слёзы текли по её лицу, капали на его гимнастёрку, на запёкшуюся кровь.
Она не вытирала их.
Она гладила его по голове — как тогда, в лесу, когда он успокаивал её. Только теперь некому было успокаивать её.
Капитан положил руку ей на плечо.
— Идти надо, дочка. Немцы сейчас овраг прочешут. Нельзя здесь оставаться.
— Я не брошу его, — сказала Тамара. — Не брошу, как тогда... как мать с отцом.
Не брошу.
— Мы его заберём, — сказал капитан. — Похороним по-человечески. Обещаю.
Она подняла глаза. Посмотрела на капитана — на его усталое, израненное лицо, на седые виски, на глубокие морщины. И поверила. Потому что надо было кому-то верить.
Она встала.
Поцеловала Ваньку в лоб — сухой, холодный лоб, пахнущий потом и порохом.
И пошла за капитаном.
Овраг петлял, вывел их к лесу. Солдаты собирались на опушке — пересчитывали, перевязывали раны. Потеряли двоих. Молодой рыжеусый — тот, что упал рядом с Тамарой. И ещё один — пожилой, из пулемётчиков.
И Ванька.
Тамара села на землю, привалилась спиной к сосне.
Пистолет она держала на коленях. Руки больше не дрожали.
Внутри было пусто — даже не больно, а именно пусто, как в выгоревшем доме.
К ней подошёл старшина — здоровый, коренастый, с перевязанной головой.
— Тот парнишка — твой? — спросил он.
— Мой, — сказала Тамара. — Был.
— Ты не виновата, — сказал старшина. — Война. Никто ни в чём не виноват.
— Виновата, — сказала Тамара. — Я не уберегла.
Старшина помолчал, потом протянул ей флягу.
— Водки нет. Вода. Пей.
Она взяла флягу, сделала глоток. Вода была тёплая, с медным привкусом. Но она пила, потому что надо было пить. Потому что если не пить — можно умереть.
А умирать она не собиралась.
Капитан подошёл через час. Присел на корточки, закурил.
— Похоронили, — сказал он. — У старой сосны. Место хорошее, сухое. Я молитву прочитал. Не по чину, но... как умел.
Тамара кивнула. Встала.
— Спасибо, — сказала она. — Пойдёмте. Надо идти.
Они пошли. Опять на восток. Тамара шла в середине колонны, как и раньше. Но теперь рядом не было Ваньки — только чужие солдаты, которые смотрели на неё с жалостью.
Она не хотела жалости. Она хотела одного — чтобы всё это кончилось. Или чтобы она кончилась. Но ни того, ни другого не происходило.
Она шла и смотрела под ноги. В ушах стучало — сердце, наверное. Или просто кровь шумела. Она перестала различать.
Вечером, на привале, она достала пистолет. Проверила патроны — семь. Семь штук. Мало. Она пересчитала их три раза, хотя знала и так. Мало.
— Держи, — сказал капитан, протягивая ей обойму. — Нашёл у убитого. Маузер.
Подойдёт?
Тамара взяла обойму. Вставила в пистолет — щёлкнуло, село плотно.
— Подойдёт, — сказала она.
— Ты смелая девка, — сказал капитан. — Таких мало.
— Я не смелая, — ответила Тамара. — Мне просто нечего терять.
Она легла на землю, подложив под голову гимнастёрку. Закрыла глаза. Перед ними встало лицо Ваньки — спокойное, с открытыми глазами, с лёгкой улыбкой на губах
. Она не плакала. Слёз не было.
Была только пустота — и тёплая, шершавая рукоятка пистолета, которую она сжимала даже во сне.
Ночью ей приснилось поле. Высокая рожь, кузнечики, жаворонок в небе. Витя стоит на опушке, улыбается. Рядом — Ванька, с облупившимся носом, с винтовкой наперевес
. Они зовут её. Она идёт к ним — легко, босиком по мягкой траве.
Но чем ближе она подходит, тем дальше они становятся.
Она бежит — они тают. Она кричит — они молчат.
Она проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо.
— Вставай, — сказал капитан. — Немцы рядом. Уходим.
Она вскочила. Пистолет — в руке. Патроны — на месте. Ваньки нет. Только лес, темнота и чужие солдаты, которые уже строились в колонну.
— Идём, — сказала она капитану.
И они пошли. На восток. Туда, где, может быть, была надежда. Или её не было — Тамара уже не знала. Она просто шла. Потому что остановиться было страшнее.
****
Они шли на восток уже вторую неделю.
Отряд капитана Андреева редел — люди падали в стычках, отставали из-за ран, оставались в сёлах, где не было немцев. Вместо них приходили другие — такие же обессиленные, обожжённые войной, с пустыми глазами и полными карманами горя.
Тамара стала своей.
Она не была солдатом — не носила погон, не отдавала чести, не спала в казарме.
Но она ходила в разведку, потому что умела прятаться в лесу лучше мужчин.
Она дежурила у костра, когда другие спали, потому что боялась темноты и предпочитала бодрствовать.
Она перевязывала раненых — научилась за эти недели, глядя на старшину, накладывать жгуты, вытаскивать осколки, промывать раны водой из ручьёв.
Капитан смотрел на неё и не мешал.
— Волчонок, — говорил он старшине. — Одинокий волчонок. Такие выживают.
Тамара не чувствовала себя волчонком.
Она чувствовала себя пустотой, обтянутой гимнастёркой
. Внутри не было ничего — ни надежды, ни страха, ни злобы.
Она делала то, что надо. Шла туда, куда шли другие. Ела, когда давали. Спала, когда падала от усталости. И каждую ночь видела во сне Ваньку — его лицо с открытыми глазами и лёгкой улыбкой.
Деревня, к которой они вышли на рассвете, была маленькой — дворов пятнадцать, приткнувшихся к лесу на берегу неширокой речки.
Капитан послал разведчиков — те вернулись через полчаса:
— Чисто. Немцев нет. Люди есть.
Отряд вошёл в деревню. Утро было туманное, молочное — из-за этого всё казалось призрачным, ненастоящим.
Тамара шла последней, держась на всякий случай позади. Пистолет был в руке — она уже не выпускала его, даже когда спала.
У крайней избы стояла баба с ведром. Увидела солдат — перекрестилась.
— Откуда? — спросила она. — Наши?
— Наши, — ответил капитан. — С голодухи, бабушка.
Накормишь?
— Накормлю, — сказала баба. — Картошка есть, хлеб вчерашний. Заходите.
Солдаты рассыпались по деревне — кто к колодцу, кто к амбару, кто просто сел на траву, сняв сапоги с натруженных ног.
Тамара осталась у околицы, села на поваленную берёзу, положила пистолет на колени.
Туман рассеивался медленно. Сквозь белую пелену проступали силуэты домов, деревьев, людей. Где-то за деревней мычала корова. Где-то петух пробовал голос — хрипло, неуверенно, как будто тоже боялся войны.
Она сидела и смотрела на дорогу. Ту самую, по которой они пришли. Пустую, пыльную, уходящую в лес. По ней могли идти люди. Могли. Но не шли.
Она уже не ждала.
Капитан позвал завтракать. Она встала, потянулась — спина болела, шея затекла. Надо было идти. Просто идти.
Она сделала несколько шагов к избе и вдруг замерла.
Из тумана, с той самой дороги, вышли люди.
Трое. Женщина, мужчина и мальчик. Они шли медленно, тяжело — видно, не первый день в пути. Женщина опиралась на палку, мужчина нёс узел на плече, мальчик держался за материнскую юбку.
Тамара смотрела на них и не дышала.
Сначала она не узнала. Туман искажал лица, делал их чужими, размытыми. Но походка — та самая, быстрая, чуть вразвалку. И платок — синий, в белый горошек, который мать носила по праздникам. И рубаха на мальчишке — синяя, с вышитым петухом на вороте.
Сашкина рубаха. Та самая, которую мать шила к Пасхе.
— Мама, — прошептала Тамара. Губы не слушались.
— Мама!
Она побежала. Не помня себя, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Пистолет выпал из рук — она не заметила.
Она бежала к ним, сквозь туман, сквозь усталость, сквозь все эти дни и ночи, когда она думала, что они мертвы.
Женщина остановилась.
Подняла голову. Увидела бегущую к ней фигуру в солдатской гимнастёрке, с растрёпанными волосами, с чёрным от грязи лицом. Узнала.
Не могла не узнать.
— Томка, — сказала она и осела на землю. — Томка, доченька...
Тамара упала перед ней на колени, обхватила её, прижалась к груди — к родной, пахнущей потом и дорогой и всё ещё живой груди. Зарыдала — громко, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь.
— Мама, — кричала она. — Мама, мамочка, я думала... я думала, вы погибли...
Аграфена Ивановна плакала вместе с ней, гладила её по спутанным, грязным волосам, целовала в лоб, в щёки, в руки.
— Живы мы, живы, — шептала она. — Все живы. Вот же мы.
Отец стоял рядом. Смотрел на них, и губы у него тряслись. Он не плакал — не умел при людях. Но руки его дрожали, и узел выпал из рук на землю.
— Тять, — сказала Тамара, поднимая голову. — Тять, прости... я не дождалась... я думала, вы ушли...
— Ушли, — сказал отец глухо. — Думали, ты следом. А потом — немцы. Не могли вернуться. Прости, дочка.
Сашка стоял в стороне и смотрел на сестру большими, испуганными глазами. Он не узнал её сразу — слишком она изменилась: худая, страшная, в чужой одежде, с пистолетом на поясе.
Потом всмотрелся — и бросился к ней.
— Томка! — закричал он. — Томка, а я знал, что ты придёшь! Я знал!
Он повис у неё на шее, обхватив руками, прижавшись всем маленьким телом. Тамара прижала его к себе, вдохнула запах его волос — молоко, солнце, дом. Запах, который она запомнила навсегда.
— Сашка, — сказала она. — Сашенька, родной мой... живой...
— А где Витя? — спросил Сашка, подняв голову. — Дядя Витя, пограничник? Он обещал мне свисток принести.
Тамара замерла. Посмотрела на мать. Мать поняла — и закрыла лицо руками.
— Нет Витьки, — тихо сказала Тамара. — Нет, Саш. Убили его. Немцы.
Сашка нахмурился. Не заплакал — он уже не плакал, как все дети в этой войне. Только сжал губы и кивнул.
— Я их ненавижу, — сказал он. — Немцев. Я вырасту — и убью их всех.
Тамара прижала его к себе крепче.
— Тише, — сказала она. — Тише, маленький. Мы ещё поживём.
Капитан подошёл, когда они уже немного успокоились. Снял пилотку, поклонился матери.
— Здравствуйте, Аграфена Ивановна. Я капитан Андреев. Ваша дочка — герой. Она нас не раз спасала.
Мать подняла глаза. Посмотрела на капитана, потом на Тамару.
— Герой, — повторила она. — Ты, дочка? С пистолетом? В гимнастёрке?
Тамара опустила глаза.
— Пришлось, мама. По-другому никак.
Отец шагнул к ней, взял за плечи, отстранил, оглядел — с головы до ног. Гимнастёрка чужая, босая, в грязи. Пистолет за поясом. Лицо в саже и крови. Но живая.
— Молодец, — сказал он. — Настоящая Семёнова.
Тамара улыбнулась — в первый раз за много дней. Улыбка вышла кривая, неловкая, но настоящая.
Они пошли в избу. Все вместе. Мать вела под руку, отец нёс узел, Сашка вцепился в Тамарину руку и не отпускал. Капитан шёл сзади, курил и молчал.
Хозяйка избы — та самая баба с ведром — поставила на стол картошку, хлеб, молоко. Семья села рядом — впервые за три недели. Тамара смотрела на мать, на отца, на Сашку — и не могла наглядеться.
— Как вы ушли? — спросила она. — Как выжили?
Мать рассказала. Как побежали к оврагу, как отец потащил их в лес, как шли ночами, прятались днём. Как потеряли узел с вещами, как Сашка чуть не утонул в болоте, как отец отбился от немцев в лесу — завалил их деревом.
— Думали, ты погибла, — сказала мать. — Когда не пришла... когда немцы деревню сожгли... Мы плакали, доченька. Отец в кулак плакал, чтоб мы не видели.
— Я тоже думала, — сказала Тамара. — Думала, вы погибли. Я пошла вас искать. И нашла.
Она взяла мать за руку. Рука была тёплая, живая, с потрескавшейся кожей — такая же, как у неё самой.
— Ванька был, — сказала Тамара тихо.
— Парнишка. Шестнадцать лет. Мы вместе шли. Он погиб. Вчера. Я не спасла.
Мать прижала её к себе.
— Не всех спасают, дочка. Ты себя спасла — и нас.
Они сидели у окна, смотрели на туман, который медленно таял над рекой. Солнце пробивалось сквозь пелену, золотило крыши, кусты, лица.
— Мам, — сказала Тамара. — А что дальше?
Мать посмотрела на отца. Отец посмотрел на капитана. Капитан докурил, затушил окурок о подошву.
— Дальше — война, — сказал он. — На восток пойдём. Может, там фронт. Может, переформирование. Может, надежда.
— Я с вами, — сказала Тамара. — Я не брошу отряд.
— Нет, — сказал отец твёрдо. — Дочка, ты с нами. Мы семья. Вместе будем.
Тамара посмотрела на отца, потом на капитана. Взвесила что-то внутри — недолго, одну секунду.
— Мы все вместе пойдём, — сказала она. — Семья и отряд. Одной дорогой.
Капитан кивнул.
— Добро. Место всем хватит.
Сашка залез Тамаре на колени, прижался, закрыл глаза.
— Томка, — сказал он сонно. — А ты теперь солдат?
— Теперь солдат, — ответила Тамара.
— А пистолет настоящий?
— Настоящий.
— А стрелять умеешь?
— Умею.
Сашка помолчал, подумал.
— А меня научишь, когда вырасту?
Тамара посмотрела на мать. Мать отвернулась к окну, но плечи её дрожали.
— Научу, — сказала Тамара. — Обязательно научу. Но сначала ты вырасти. Большой-пребольшой. Чтобы ни одна пуля тебя не взяла.
Сашка кивнул и уснул — прямо на её коленях, обняв её за шею. Тёплый, лёгкий, живой.
Тамара сидела, гладила его по голове и смотрела в окно. Туман рассеялся. Над лесом вставало солнце — яркое, ослепительное, обещающее день. И где-то там, в этом свете, была жизнь. Трудная, страшная, но жизнь.
Она не знала, что ждёт их впереди. Не знала, сколько ещё продлится война. Не знала, вернётся ли отец с фронта, куда его всё равно призовут. Не знала, выживет ли Сашка.
Она знала только одно: они вместе. Живые. И это было важнее всего.
Капитан подошёл к окну, встал рядом.
— Хороший день, — сказал он.
— Хороший, — ответила Тамара.
— Отдохните сегодня. Завтра — в путь.
Она кивнула. Прижала к себе спящего брата и закрыла глаза.
Впервые за много дней она не боялась засыпать.
***
Они шли на восток молча.
Семеро из четырнадцати. Лес кончился на второй день — неожиданно, как кончается терпение.
Вместо сосен и берёз перед ними расстилалось поле — огромное, пустое, выжженное дотла. Земля была чёрная, кое-где ещё дымилась, и ветер гонял по ней пепел, как снег.
Тамара остановилась на краю поля. Всмотрелась вдаль. Там, где раньше, наверное, была деревня, торчали только печные трубы — чёрные пальцы, указывающие в серое небо.
— Сколько же их, — сказал капитан тихо. — Сколько сожгли.
— Сосчитаем, когда кончится война, — ответила Тамара. — Если останемся живы.
Она шагнула в пепел.
Ноги утопали по щиколотку — мягко, противно, как в болоте. Сашка шёл сзади, держась за материнскую юбку. Он не плакал.
Он уже перестал плакать. Только смотрел по сторонам большими, взрослыми глазами, в которых отражался чёрный пепелище.
Первая деревня встретила их тишиной. Не той, что бывает в живом селе — с петухами, собаками, детскими голосами.
А мёртвой. Абсолютной. Даже ветер здесь затихал, будто боялся потревожить тех, кто остался лежать на улицах, во дворах, на порогах своих сгоревших домов.
Тамара шла по улице и считала тела. Не вслух — про себя. Один. Два. Пять. Десять.
Они лежали вперемешку — старики, женщины, дети. Кто-то был убит на бегу — так и застыл, раскинув руки, лицом вниз. Кто-то — у колодца, будто шёл за водой и не дошёл. Кто-то — на пороге, пытаясь защитить своих.
Тамара остановилась у дома, который сохранился лучше других — стены стояли, только крыша провалилась.
На крыльце лежала женщина. Молодая, с тёмной косой, в разорванном платье. Рядом — двое детей. Маленьких. Мальчик и девочка. Они лежали, обнявшись, уткнувшись лицами в материн живот.
— Их расстреляли, — сказал старшина глухо. — В упор. Всех троих.
Тамара смотрела на них и не чувствовала боли. Только ненависть — тяжёлую, горячую, которая поднималась из груди и застревала в горле.
— За что? — спросил Сашка тихо. — За что их, мама?
Мать не ответила. Она закрыла лицо руками и отвернулась к стене.
— За то, что они русские, — сказала Тамара. — За то, что жили на своей земле. За то, что дышали.
Она пошла дальше.
У околицы лежал старик. Седая борода, разбитая голова, в руке — икона. Николай Угодник, почерневший от копоти.
Старик так и не выпустил её — пальцы срослись с деревом в мёртвой хватке.
Тамара нагнулась, попыталась разжать пальцы. Не смогла.
— Прости, дедушка, — сказала она. — Мы за вас отомстим.
Она выпрямилась, посмотрела на капитана.
— Сколько таких деревень впереди?
— Много, — сказал капитан. — Очень много.
— Значит, будет за что мстить.
Они не стали задерживаться.
Немцы могли вернуться в любую минуту — проверить, не осталось ли живых. Тамара знала — возвращаются. Всегда возвращаются.
Они шли полем, потом лесом, потом снова полем. Земля под ногами была мёртвая — выжженная, перепаханная гусеницами, усеянная воронками. Трава не росла. Птицы не пели. Только ветер выл, как раненый зверь.
На третьи сутки они наткнулись на дорогу. Широкую, разбитую, утыканную брошенными вещами. Чемоданы, узлы, детские игрушки, книги, иконы. Всё это валялось вперемешку, растоптанное сапогами, раздавленное колёсами.
Тамара подняла с земли куклу. Голубоглазую, с оторванной рукой. Посмотрела на неё, потом бросила обратно в грязь.
— Дети играли, — сказала она. — А теперь — война.
— Теперь война, — согласился капитан.
Они шли по дороге. Слева и справа — брошенные машины, разбитые повозки, трупы лошадей с раздутыми животами. Запах стоял такой, что невозможно было дышать. Тамара зажимала нос рукавом гимнастёрки, но запах проникал сквозь ткань, въедался в кожу, в волосы, в память.
Они увидели их издали — тёмные фигуры на обочине. Тамара сначала подумала — люди. Живые. Потом присмотрелась.
Тела. Много тел. Они лежали в ряд, как дрова, присыпанные землёй. Расстреляли и закопали кое-как — дожди размыли могилу, и руки, ноги, головы торчали из земли, как ростки чудовищного сада.
Тамара остановилась. Смотрела на эти руки — детские, маленькие, сжатые в кулачки. На одном запястье — часы. Большие, мужские, явно не по размеру. На другом — браслет, плетёный из ниток, самодельный.
— Мамка, — сказала она. — Там дети.
Аграфена Ивановна перекрестилась. Заплакала — тихо, не всхлипывая, только слёзы текли по щекам и падали на гимнастёрку.
— Господи, — прошептала она. — Господи, за что?
— За то, что фашисты — не люди, — сказала Тамара. — Звери. Бешеные псы. Их надо убивать. Не жалеть.
Не брать в плен.
Убивать.
Она повернулась к капитану.
— Вы меня научите? По-настоящему? Не просто стрелять — воевать?
— Научу, — сказал капитан. — Если не передумаешь.
— Не передумаю.
Капитан смотрел на неё долго, пристально. Потом кивнул.
— Тогда слушай. Первое: страх — это нормально. Бояться можно. Нельзя поддаваться страху. Второе: ненависть — хорошее топливо, но плохой командир.
Не давай ей затмить разум. Третье: целься хорошо. Лучше один выстрел в цель, чем десять в молоко.
Тамара слушала, запоминала. Каждое слово падало в неё, как зерно в чёрную, выжженную землю. И она знала — эти зёрна прорастут. Не сейчас, так потом.
Но прорастут.
Они шли ещё два дня.
На пятый день вышли к реке .
На том берегу курился дымок — не чёрный, не пожарный, а серый, печной.
— Живая деревня, — сказал старшина. — Немцев не видно.
— Не значит, что их нет, — ответил капитан.
— Сначала разведка.
Тамара вызвалась сама.
Сняла гимнастёрку, осталась в одной нижней рубахе — чтобы не похожа на солдата.
Пистолет сунула за пояс, прикрыла тряпкой. Переплыла реку — вода была холодная, но она уже привыкла к холоду.
На том берегу спряталась в кустах, наблюдала.
Деревня стояла на пригорке — избы целые, дым из труб, люди ходят. Бабы с вёдрами, мужики с топорами, дети бегают. Немцев нет. Ни одного.
Она вернулась, доложила капитану.
— Чисто.
— Уверена?
— Уверена.
Они переправились. Деревня встретила их настороженно — люди выходили на улицу, смотрели исподлобья, крестились.
— Свои, — сказал капитан. — Свои, не бойтесь.
Баба в синем платке подошла к Тамаре, взяла за руку.
— Дочка, — сказала она. — Ты чья?
Тамара назвала свою деревню. Баба покачала головой.
— Не слышала. Далеко вы, видно.
— Далеко, — сказала Тамара. — Мы с самой границы.
— А чего одна? — спросила баба, глядя на пистолет.
— Не одна. С отрядом. С семьёй.
Баба вздохнула, перекрестилась.
— Накормлю вас. Картошка есть, хлеб. Заходите.
Они зашли в избу. Тепло, чисто, пахнет щами и свежим хлебом. Сашка сел на лавку, прижался к матери. Тамара стояла у окна, смотрела на улицу. Всё как у них — огород, колодец, куры. Только люди чужие.
— Ваньке бы здесь понравилось, — сказала она тихо.
— Понравилось бы, — ответил капитан.
Она помолчала, потом спросила:
— А далеко ещё до фронта?
— Дней пять, если повезёт. Может, больше.
— А что там, на фронте?
— Ад, — сказал капитан. — Такой же, как здесь. Только больше.
Тамара кивнула.
Она была готова.
Ночью, когда все спали, она вышла на крыльцо. Села на ступеньку, достала пистолет. Луна светила ярко — видно каждый патрон в обойме. Семь штук. Семь. Мало.
Она вспомнила Ваньку. Его лицо, когда он улыбался. Его руки, когда он перевязывал ей рану. Его голос — «Ты как мать».
— Я тебя не забуду, — сказала она в темноту. — Никогда.
Из избы вышел отец. Сел рядом, закурил. Молчали долго.
— Тять, — сказала Тамара. — А ты не боишься?
— Чего?
— Что я на фронт пойду.
Отец помолчал. Покурил. Сплюнул.
— Боюсь, — сказал он. — Каждый день. Каждый час.
Ты же у меня одна дочка.
— А Сашка?
— Сашка — сын. Он мужик, ему положено. А ты — девка. Тебе бы детей растить, дом вести.
— Теперь не до того, — сказала Тамара. — Война.
— Война, — согласился отец. — Но ты береги себя. Слышишь? Не геройствуй попусту. Живой возвращайся.
— Постараюсь, — сказала Тамара.
Отец докурил, затушил окурок. Встал, положил руку ей на голову — большую, тёплую, шершавую.
— Горжусь тобой, — сказал он. — И боюсь. Одно другому не мешает.
Он ушёл в избу. Тамара осталась одна. Смотрела на луну, на звёзды, на чёрное небо, в котором не было самолётов — только тишина. Временная. Обманчивая.
— Я буду жить, — сказала она себе. — Я буду бить их. Я буду помнить. И я буду жить.
Она зашла в избу, легла рядом с Сашкой. Мальчик во сне обнял её, прижался. Тёплый, маленький, живой.
Тамара закрыла глаза.
Завтра — снова в путь. Завтра — снова на восток. Завтра — ближе к фронту, ближе к бою, ближе к той минуте, когда она сможет отомстить за Витьку, за Ваньку, за детей в телеге, за старика с иконой, за всех, кто остался лежать на этой проклятой земле.
Она уснула с пистолетом под рукой.
И ей снились не кошмары. Ей снились враги. Серые фигуры, в которые она стреляла. Снова и снова. И не промахивалась.
***
Они вышли к фронту на седьмой день.
Сначала Тамара услышала его — гул, тяжёлый, непрерывный, похожий на далёкий гром.
Он не прекращался ни на минуту — гудел днём, гудел ночью, гудел даже когда вокруг было тихо.
Потом увидела зарево — багровое, неспокойное, подсвечивающее облака снизу, будто там, на востоке, горело второе солнце.
— Артиллерия, — сказал капитан. — Наши бьют.
Значит, фронт близко.
— А немцы? — спросила Тамара.
— Немцы — там же. С другой стороны.
Они стояли на пригорке, смотрели вдаль
. Тамара вглядывалась в горизонт, где земля и небо сливались в одну серую, дымную массу.
Там, за этой массой, была война. Настоящая. Та, о которой она слышала по радио, о которой шептались в деревнях, которую видела во сне каждую ночь.
— Боишься? — спросил капитан.
— Нет, — ответила Тамара. — Уже нет.
Она не врала. Страх кончился там, когда Ванька умер у неё на руках.
Страх кончился в пепелище родной деревни.
Страх кончился, когда она впервые выстрелила в человека.
Осталась только ненависть — холодная, тяжёлая, как свинец.
Отец подошёл сзади, положил руку на плечо.
— Томка, — сказал он. — Мы с матерью решили. Дальше не пойдём.
Она обернулась. Посмотрела на отца, на мать, на Сашку, который стоял, прижавшись к материнской юбке.
— Как? — спросила она. — Почему?
— Там фронт, — сказал отец. — Нам с вами не место.
Мать с Сашкой — в тыл. Я — в военкомат
. Моя очередь воевать.
— А я? — спросила Тамара.
— Ты, — отец помолчал, — ты сама решай. Ты уже взрослая.
Она смотрела на него, на мать, на Сашку. На мать — заплаканную, уставшую, но живую. На Сашку — маленького, вихрастого, с ободранными коленками
. На отца — с сединой в висках и с винтовкой за спиной.
— Я пойду с капитаном, — сказала Тамара. — Я должна.
Мать заплакала. Негромко, не всхлипывая — только слёзы текли по щекам и падали на гимнастёрку.
— Дочка, — сказала она. — Дочка, ты же у меня одна.
— Не одна, — Тамара обняла её. — У тебя есть Сашка. И отец вернётся. А я... я должна.
Понимаешь?
Должна.
Мать ничего не ответила. Только обняла её крепко-крепко, прижала к себе, как в детстве.
Сашка подошёл, взял её за руку.
— Томка, — сказал он. — А ты вернёшься?
— Вернусь, — сказала Тамара. — Обязательно.
— Поклянись.
Она опустилась перед ним на колени, взяла его лицо в ладони.
— Клянусь, Сашенька. Клянусь тебе. Я вернусь. Только ты расти большой. Маме помогай
. Отца слушайся. Хорошо?
— Хорошо, — сказал Сашка. И обнял её за шею.
Она стояла на коленях, прижимая к себе брата, и чувствовала, как слёзы текут по щекам.
Впервые за много дней. Не от боли, не от страха — от любви. От той, которая осталась. Которая не сгорела в пепле.
Потом она встала. Вытерла лицо рукавом. Посмотрела на отца.
— Береги их, тять.
— Берегу, — сказал отец. — Ты себя береги. Поняла?
— Поняла.
Они постояли молча — вся семья. Последний раз.
Потом отец взял мать за руку, Сашку — за другую, и они пошли. Не на восток — на север.
В тыл. К людям. К жизни.
Тамара смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом дороги. Мать обернулась три раза.
Сашка — всё время, пока мог видеть. Отец не обернулся ни разу — боялся, что не выдержит.
Капитан подошёл, встал рядом.
— Тяжело, — сказал он.
— Тяжело, — согласилась Тамара. — Но надо.
— Надо, — повторил он. — Идём.
Они пошли на восток.
Отряд уменьшился до шестерых — капитан, старшина, трое солдат и Тамара. Но она чувствовала себя не одинокой.
Внутри неё теперь жили все — Витя, Ванька, мать, отец, Сашка. И ненависть. И любовь.
И обещание.
Фронт встретил их грохотом.
Они вышли на передовую на рассвете. Земля здесь была перепахана взрывами — воронка на воронке, окопы, блиндажи, колючая проволока. Воздух пах порохом, гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным — смертью. Где-то впереди строчили пулемёты, ухали миномёты, кричали люди.
Капитан нашёл командира полка — молодого майора с усталым, измождённым лицом.
— Докладываю, — сказал капитан. — Отряд пограничников и беженцев. Пробивались с границы. Восемь человек осталось.
— Восемь? — майор усмехнулся горько. — Много. У меня от полка — рота.
Он посмотрел на Тамару, на её пистолет, на пилотку убитого солдата.
— А это кто?
— Боец, — сказал капитан. — Семнадцать лет. Три убитых немца. Деревню сожгли. Идёт мстить.
Майор посмотрел ей в глаза — долго, пристально.
— Не передумаешь?
— Нет, — сказала Тамара.
— Тогда — в роту. К автоматчикам. Оружие есть?
— Пистолет. Патронов мало.
Майор кивнул старшине. Тот протянул Тамаре автомат — советский, ППШ, с дисковым магазином.
— Возьми. Научим.
Тамара взяла автомат. Он был тяжёлый — тяжелее пистолета, тяжелее всего, что она держала в руках. Но она сжала его и не отпустила.
— Спасибо, — сказала она.
Майор махнул рукой.
— Не за что. Война.
Их распределили по окопам. Тамара оказалась в третьей роте, на левом фланге. Окоп был узкий, грязный, с водой на дне. В нём сидели солдаты — молодые, усталые, с красными глазами. Кто-то спал, привалившись к стенке. Кто-то курил, глядя в небо. Кто-то писал письмо на коленке.
— Новая? — спросил солдат с перевязанной головой.
— Новая, — ответила Тамара.
— Девка?
— Девка.
— А чего на фронте забыла?
— Немцев бить, — сказала Тамара. — А чего ещё?
Солдат усмехнулся, но злости в усмешке не было.
— Молодец, — сказал он. — Смелая. Только здесь не смелость нужна. Здесь удача нужна. И чтобы Бог хранил.
— Бог, — сказала Тамара. — Где он был, когда мою деревню жгли?
Солдат не ответил.
Первый бой случился на вторую ночь.
Немцы пошли в атаку после артподготовки — густой, тяжёлой, когда земля ходит ходуном, а в ушах звенит так, что ничего не слышно. Тамара сидела в окопе, прижавшись к стенке, и молилась.
Не Богу — себе. Ваньке. Витьке. Всем, кто погиб.
— Помогите, — шептала она. — Помогите мне выжить. Я должна.
Когда немцы подошли на сто метров, командир роты крикнул:
— Огонь!
Тамара вскочила, прижала автомат к плечу и нажала на спусковой крючок.
Автомат забился в руках — тяжело, яростно, выплёвывая гильзы. Пули полетели в темноту, туда, где двигались серые фигуры. Она стреляла не целясь — просто поливала свинцом всё, что движется. Рядом стреляли солдаты — длинными очередями, короткими, кто как умел. Кто-то кричал. Кто-то матерился. Кто-то молился.
Немцы залегли. Потом поднялись снова. И снова — огонь.
Тамара стреляла, пока диск не кончился. Потом передёрнула, вставила новый — ей дали три запасных. Стреляла дальше.
Рядом упал солдат — тот самый, с перевязанной головой.
Пуля попала в грудь. Он упал на спину, раскинул руки, и глаза его смотрели в небо — удивлённые, испуганные, детские.
— Лёха! — закричал кто-то. — Лёха, держись!
Лёха не держался. Он был мёртв.
Тамара смотрела на него и стреляла. Стреляла за него. За Ваньку. За Витьку. За себя.
Атака откатилась через час. Немцы ушли, оставив на нейтралке десяток тел. Наши потеряли четверых. В роте снова плакали. Но не громко — тихо, в кулак.
Тамара сидела на дне окопа, перезаряжала автомат. Пальцы слушались — уже не дрожали. Глаза привыкли к темноте.
— Молодец, — сказал старшина, проходя мимо.
— Хорошо стреляешь.
— Мало, — ответила Тамара. — Я мало их убила.
— Ничего. Ещё настреляешься.
Она смотрела на свои руки — в копоти, в пороховой гари, в чужой крови. И не чувствовала отвращения. Только усталость. И ненависть. И тупое, ровное желание жить.
Через три дня её ранило.
Осколок мины — в плечо, неглубоко, но больно.
Медсестра перевязала, дала таблетку, сказала отлежаться.
Тамара не отлежалась. Пошла в строй на следующий день.
— Ты чего? — спросил капитан, который теперь командовал ротой. — Отдыхай. Рана заживёт.
— Некогда отдыхать, — сказала Тамара. — Война.
Капитан смотрел на неё и молчал. Потом покачал головой.
— Упрямая, — сказал он. — Как все Семёновы.
— Откуда вы знаете? — удивилась Тамара.
— Твой отец такой же. Я таких знаю. Они не сдаются.
Тамара улыбнулась. Впервые за долгое время.
Война шла. Дни сливались в недели, недели — в месяцы.
Тамара перестала считать. Она жила от боя до боя, от выстрела до выстрела. Её лицо обветрило, огрубело. Руки стали жёсткими, как у мужика. Глаза — глубокими, взрослыми, без дна.
Она потеряла счёт убитым немцам. Не считала — зачем? Всё равно не вернёт тех, кто погиб. Витю. Ваньку. Лёху. Серёгу. Петра. Всех, кто остался лежать на этой земле — от границы до Москвы, от Москвы до Волги.
Иногда она получала письма. Мать писала редко — не умела грамотно, но каждое письмо пахло домом. Сашка приписывал в конце: «Жду тебя. Вернись». Тамара перечитывала эти письма по десять раз, а потом прятала за пазуху, у сердца.
Отец прислал одно письмо. Короткое: «Жив. Воюю. Горжусь. Береги себя». Тамара знала — это стоило ему огромных усилий. Он не умел писать, стеснялся. Но написал. Для неё.
Зимой сорок первого их часть отбросили к Москве. Шли морозы — такие, что железо прилипало к коже. Тамара отморозила пальцы на левой руке — два пальца почернели, их пришлось ампутировать. Она смотрела на свою руку — на обрубки, на культи — и не плакала.
— Пусть, — сказала она. — Восемью пальцами тоже стрелять можно.
Она стреляла. И не промахивалась.
Весной сорок второго её представили к медали. «За отвагу». Тамара взяла награду, посмотрела на неё и сунула в карман.
— Не за отвагу, — сказала она. — За ненависть.
— Какая разница? — спросил капитан.
— Никакой, — ответила Тамара. — Результат один.
Они стояли на пригорке, смотрели на запад — туда, откуда пришли. Там дымились развалины деревень, там лежали в земле её погибшие, там осталась её юность.
— Выживем? — спросила она капитана.
— Выживем, — сказал он. — Обязательно.
— А Ванька? А Витя? А Лёха? Они не выжили.
— Они отдали жизнь, чтобы мы выжили. Не имеем права подвести.
Тамара молчала. Ветер трепал её короткие, давно не стриженные волосы. Пилотка — та самая, с убитого солдата — сидела набекрень. Автомат висел на груди. Пистолет — на поясе.
— Знаешь, — сказала она, — а я ведь когда-то мечтала о другом. О доме, о детях, о тихой жизни. А теперь — только об одном. Дожить до победы. И увидеть, как над рейхстагом наше знамя поднимут.
— Поднимут, — сказал капитан. — Ты ещё сама его поднимешь.
— Нет, — усмехнулась Тамара. — Я его хотя бы увижу. И этого достаточно.
Они пошли дальше. На запад. Туда, где были немцы. Туда, где была месть. Туда, где была победа — далёкая, кровавая, но неизбежная.
Тамара шла и думала о тех, кто остался позади. О Вите — молодом пограничнике, который не дожил до двадцати. О Ваньке — мальчишке с облупившимся носом, который полюбил её как сестру. О родителях — живых, но далёких. О Сашке — который ждал её и верил, что она вернётся.
Она шла и знала — вернётся. Обязательно. Потому что клялась. Потому что должна. Потому что жива.
Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровый цвет — цвет крови, цвет войны, цвет надежды. Тамара смотрела на закат и улыбалась. Невесело, но твёрдо.
— Мы победим, — сказала она. — Мы не можем не победить. Потому что мы — живые. А они — нет. Потому что правда — за нами. Потому что земля — наша.
Она поправила автомат, затянула потуже пояс. И шагнула вперёд.
Там, впереди, ждала война.
Но она была готова.
. Конец.