Она вошла во двор в то время, когда Марина развешивала бельё. Солнце уже клонилось к закату, и легкий ветерок играл с выстиранными простынями, наполняя воздух запахом свежести.
— Тётя Марина, здравствуйте. Таня дома? — спросила тихим голосом Валентина, остановившись у калитки.
Марина оглядела её с головы до ног.
— А зачем тебе Таня, если ты заявила, что видеть её не хочешь? — голос Марины был ровным, но в нём чувствовалась неприязнь.
Валентина стояла, переминаясь с ноги на ногу, и не знала, что сказать. Щеки её залились румянцем, она опустила взгляд в землю. В горле пересохло, и она никак не могла выдавить из себя ни звука, чувствуя, как слова застревают где-то глубоко внутри. Наконец, после долгой паузы, которая казалась вечностью, Валя подняла на Марину глаза, голос её был едва слышен.
— Я соскучилась по ней.
Марина сложила руки на груди. Её взгляд, обычно тёплый и ласковый, сейчас был полон недоверия.
— Соскучилась, значит? А недавно кричала, что видеть больше Таню не желаешь, желала ей провалиться.
— Это я так, с горяча, — попыталась оправдаться Валентина, её голос дрогнул.
— А теперь что, остыла?
— Да.
В это время дверь в доме раскрылась, и на крыльцо вышла Таня. Она держала в руках книгу. Увидев подругу, остановилась и молча смотрела на неё. В её глазах не было ни злости, ни радости, только какая-то странная смесь удивления и настороженности.
Таня медленно спустилась с крыльца, её шаги были тихими, почти неслышными на утоптанной земле двора. Остановилась в нескольких шагах от Валентины.
— Валя, — произнесла тихо, — ты… ты пришла? Зачем?
— Тань, прости меня, я была неправа.
Валентина сделала шаг вперёд, протянув руку, но тут же отдернула её, словно обожглась.
— Я глупо поступила. От злости наговорила всего. Я знаю, что вела себя ужасно.
Таня молчала. Её взгляд скользил по лицу подруги, пытаясь уловить искренность в словах. От прежней обиды на сердце почти ничего не осталось.
— От того, что ты мне наговорила, было очень больно, — наконец произнесла она, — и неприятно.
—Я понимаю, — закивала головой Валентина. — Это всё Юрка виноват, будь он неладен. Из-за него мы поссорились.
Марина, стоявшая рядом, всё это время внимательно слушала. Она видела, как Таня колеблется, как Валентина старается быть убедительной.
— А причём тут Юрий? — спросила она строго. — Таню оскорбил не он, а ты.
— Он голову мне заморочил. Я подумала, что нравлюсь ему. А когда узнала от Тани, что это всё неправда, не сдержалась и сорвалась.
— И что, — продолжила говорить Марина, — ты теперь будешь каждый раз, как у тебя возникнут нелады с ухажёрами, злость на Татьяне срывать?
— Нет, такое больше не повторится, — стала горячо уверять Валентина.
— Старо преданье, да верится с трудом, — усмехнулась Марина.
— Мам, — Таня посмотрела на мать, — давай не будем больше говорить о плохом. Видишь, Валя сама пришла ко мне и прощения попросила. Я думаю, нужно всё забыть. Мы ведь подруги.
Марина посмотрела на дочь и вздохнула: «В кого она такая у меня? — подумала с грустью. — Всех любит, всех прощает». То, что дочь снова хочет дружить с Валентиной, совсем не обрадовало. Только запретить ей тоже не могла. Девочка выросла и сама решает, с кем дружить. Оставалось только следить, чтобы эта дружба ей не навредила. А Валентина, услышав слова Татьяны, приободрилась.
— Тёть Марин, — улыбнулась она заискивающе, — ну подумаешь, поругались. Мы же с Таней подруги с детства. Поругались, теперь помирились, ничего страшного.
— Раз ты так думаешь, — сказала Таня, обращаясь к Валентине, — тогда давай забудем всё, что было. И больше никогда не будем так ссориться.
— Конечно, Тань! Клянусь, что больше никогда! Мы же лучшие подруги, правда?
— Думаю, что да, — ответила Таня и протянула руку.
Остаток лета пролетел так, словно кто-то невидимый смазал шестерёнки времени, заставляя их вращаться с немыслимой скоростью. Лишь вчера казалось, что впереди ещё безмятежные месяцы, наполненные долгими днями, тёплыми вечерами и ароматом цветущих трав. А сегодня зелень деревьев, ещё недавно сочная и яркая, начала приобретать осенние оттенки, будто художник, устав от яркой палитры, переключился на более сдержанные тона. Воздух, ещё недавно пропитанный запахом разогретой земли и полевых цветов, наполнился терпкими нотами прелой листвы и грибов, предвещая золотую осень. Дни стали короче, солнце — ниже, его лучи, на смену обжигающей жаре, приобрели тёплую мягкость.
— Ну что, завтра в дорогу? — спросила Валентина, сидя на скамейке под ивой и болтая ногами. — Чемодан собрала?
— Собрала, — грустно ответила Таня. — Стоит в моей комнате у порога.
— А отчего настроение такое сопливое?
— Не знаю, уезжать не хочется. Родителей оставлять, Колю с Васей. Как они тут без меня будут?
— Ну ты даёшь, — усмехнулась Валя. — Жалко ей. А вот мне никого не жалко. Жду не дождусь, когда наконец уеду отсюда. Там же город, пойми ты наконец, дурёха. Там такие перспективы. Женихов себе найдём городских. Обязательно чтобы были с квартирами. Институты окончим, замуж выйдем и заживём.
— Валь, а ты разве Юру уже забыла? Говорила ведь, что влюблена.
— Да пошёл он, — фыркнула Валентина, — он сбежал отсюда, а я его помнить должна. Давно забыла.
— А если в городе повстречаешь?
— Мимо пройду, словно нет его, словно он пустое место. Пускай знает, меня обижать нельзя. Я ни кто-нибудь, а Валентина Рохлина.
Тане стали неприятны хвастливые слова подруги, поэтому поспешила сменить тему разговора. Она перевела взгляд на старую иву, чьи ветви, склонившись к самой земле.
— Ты помнишь, как мы однажды в детстве под этой ивой прятались от грозы?
— Помню, конечно. Я тогда так перепугалась, что едва не обмочилась. А ты меня уговаривала не бояться. Говорила, что молния бьёт в одиноко стоящие деревья, а вокруг нашей ивы полно старых лип. Такая вот у тебя была логика.
Таня улыбнулась, вспоминая свою детскую наивность.
— Ну а что? В итоге ведь всё обошлось! Наша ива всегда нас защищала.
Девушки замолчали, глядя на тихие воды Громотушки. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в яркий розовый цвет. Вода отражала эти краски, создавая завораживающую картину. Легкий ветерок колыхал траву у берега, а где-то вдалеке пела птица.
— Ну что, жить у моей бабки будем? — спросила Валя, вставая и подходя к воде.
— Не наю, — растерялась Таня. — Неудобно как-то, я ведь ей посторонний человек. Захочет ли она, чтобы у неё в квартире поселились чужие люди?
— Захочет, куда она денется. Ты моя подруга. И вообще, как я скажу, так и будет. Спорить со мной она не станет.
— Валя, — Таня слегка замялась, но потом всё же спросила, — а почему ты всегда о своей бабушке говоришь в таком тоне?
— В каком?
— Ну как будто не любишь её, что ли.
— А за что мне её любить?
— Как за что? Она же твоя бабушка.
— Бабушка, — Валентина усмехнулась. — Я когда совсем маленькая была, она нас с мамой из дома выставила. А потом приползла как побитая собака и попросила, чтобы мама снова с отцом сошлась. Мама мне всё это рассказала, когда я уже выросла. И сказала, что бабка нам теперь всю свою жизнь за это обязана.
— Обязана? — Таня удивлённо подняла брови. — Это почему же?
— Потому что она своим поступком чуть не разрушила семью моих родителей, — в голосе Валентины слышалось негодование, — меня чуть без отца не оставила. Вот теперь пусть за это и платит.
Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив на небе лишь бледные розовые и оранжевые полосы. Воздух стал прохладнее, и на поверхности Громотушки появилось лёгкое рябь.
— Ладно, — сказала Валентина, — идём. Завтра ранний подъём.
— Идём, — согласилась Таня.
До развилки девушки шли молча, у кривой берёзы остановились и, договорившись встретиться на остановке, разошлись каждая в свою сторону.