От Дарьи я шла медленно. Ноги не слушались, но голова была ясная, как давно не бывала. Бумажку с адресом сжимала в кулаке потому что боялась потерять.
Дома села на лавку, развернула. Буквы расплывались — то ли глаза слабые, то ли руки дрожат. Деревня Заречье, восемь вёрст от нас. Далеко для меня теперешней. Но я дойду. Или попрошу подвезти. Или напишу.
Нет. Писать не стану. Надо самой. Своими словами, глаза в глаза.
Весь день я думала, как это сделать. К вечеру решила: попрошу Дарью. Она в райцентр ездит на попутках, знает людей. Передаст весточку. Скажет: Евдокия Петровна просит прийти, поговорить хочет. Важное дело.
А дальше — как Бог даст.
Степан вернулся затемно. Снял сапоги, сел к столу. Я поставила перед ним миску, он стал есть. Молча, как всегда.
Я смотрела на него и видела то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать. Седина на висках густая и ранняя. Морщины у глаз от усталости. Руки большие, рабочие, а держит ложку как-то бережно, будто боится сломать.
Мой сын. Мой мальчик. Что я с тобой сделала.
— Стёп, — сказала я тихо.
Он поднял глаза.
— Я хочу Валентину позвать. Поговорить с ней.
Он замер. Ложка застыла над миской.
— Зачем?
— Затем, что я перед ней виновата. И перед тобой. Хочу... хочу попробовать исправить.
Он молчал долго. Потом положил ложку, отодвинул миску.
— Мам, ты опять.
— Что опять?
— Опять за меня решаешь. Всю жизнь решала — и сейчас решаешь. Я тебе вчера сказал: поздно. А ты не слышишь.
— Слышу, — ответила я. — Потому и хочу попробовать. Пока ещё могу.
Он встал из-за стола. Подошёл к окну, отвернулся.
— Делай как знаешь. Ты всегда делала как знаешь.
Вышел во двор. Дверь закрылась за ним — тихо, без стука.
Я осталась одна. Сидела и думала: может, он прав. Может, я опять лезу не туда. Но что мне делать — сидеть и ждать, пока помру? Оставить его одного в пустом доме?
Нет. Не могу. Не имею права.
Встреча
Через три дня Дарья передала весточку. Сказала, что Валентина прочитала и ответила: приду в воскресенье.
Эти три дня до воскресенья я не жила, а ждала. Убирала в доме, хотя убирать особо нечего. Мыла полы, хотя ноги не держат. Перебирала посуду, переставляла горшки. Всё, лишь бы руки были заняты.
Степан смотрел на меня молча. Ничего не спрашивал. Я ничего не говорила.
В субботу вечером он вдруг сказал:
— Мам, ты правда думаешь, что это поможет?
Я остановилась с тряпкой в руках.
— Не знаю, Стёпа. Но надо попробовать.
— А если она не захочет?
— Тогда хотя бы прощения попрошу. За то, что сделала.
Он помолчал.
— Она хорошая была. Валентина. Добрая.
Я опустила глаза.
— Знаю.
Больше мы в тот вечер не разговаривали.
***
Воскресенье выдалось холодное, но ясное. С утра я растопила печь, поставила самовар. Руки дрожали, роняла всё подряд. Сын ушёл во двор — сказал, надо дрова поколоть. Я поняла: не хочет быть при разговоре. Или боится.
Валентина пришла к полудню.
Я услышала шаги на крыльце и замерла. Сердце билось так, что в ушах шумело. Дверь открылась, и она вошла.
Пять лет. Пять лет я её не видела. Изменилась. Похудела, построжела. Лицо ровное, спокойное. Глаза — тёмные, как и раньше, но теперь в них что-то другое. Простая ясность.
Она сняла платок, повесила на крючок у двери. Постояла, осматриваясь.
— Здравствуйте, Евдокия Петровна.
Голос ровный. Ни тепла, ни холода.
— Здравствуй, Валентина. Проходи. Садись.
Она села на лавку у стола. Я опустилась напротив. Между нами — пустая столешница, чистая скатерть, которую я вчера перестирала.
Молчали. Я не знала, с чего начать. Все слова, которые готовила, вдруг показались пустыми.
— Вы звали — я пришла, — сказала Валентина. — Говорите.
Я сглотнула.
— Валентина... Я хотела... Мне надо тебе сказать...
Замолчала. Руки на столе лежали, и я видела, как они дрожат. Старые руки. Слабые.
— Я перед тобой виновата, — выдавила наконец. — Сильно виновата. Тогда, пять лет назад, я тебя выгнала. Не по делу выгнала. Ты ничего плохого не хотела, а я... я испугалась.
Валя смотрела на меня молча. Ждала.
— Я всю жизнь боялась одного: что Стёпка уйдёт. Что останусь одна. Сначала муж болел — мне помощь нужна была. Потом привыкла. Привыкла, что он при мне. Что я не одна. А что ему нужно — не думала. Не хотела думать.
Я перевела дух.
— Ты не первая, кого я отвадила. Была Нюра, была Клавдия. Всех я отогнала. А теперь сижу в пустом доме, и сын рядом — а всё равно пусто. Потому что он не живёт, Валечка. При мне!
Голос у меня дрогнул. Я сжала руки в кулаки, чтобы не расплакаться.
— Я не прощения прошу. Знаю, что такое не прощается. Просто хотела сказать: я была неправа. И если есть хоть какой-то шанс... если ты ещё...
Я замолчала. Слова кончились.
Девушка сидела неподвижно. Лицо её не изменилось — всё такое же ровное, спокойное. Но я видела, как она чуть сжала губы.
— Евдокия Петровна, — сказала она тихо. — Я вас выслушала. Теперь послушайте меня.
Я кивнула.
— Пять лет назад вы меня выгнали. Сказали, что я — лишний рот, что мне здесь делать нечего. Я ушла и три дня ревела. Потом перестала. Вышла замуж за хорошего человека, родила дочь. Муж ушёл год назад — от сердца, на покосе. Теперь я вдова с ребёнком.
Она помолчала.
— Я не злюсь на вас. Злость давно прошла. Но и простить... Простить — это не так работает. Нельзя просто сказать «прости» — и всё станет как было. Жизнь — не сказка.
— Я знаю, — сказала я хрипло.
— Нет, — перебила она. — Не знаете. Вы думаете: позову Валентину, поговорю, она вернётся к Степану — и всё наладится. Так?
Я опустила глаза.
— Так вот, Евдокия Петровна. Так не будет. Я не вернусь по вашему зову. Вы меня один раз прогнали — хватит. Я больше не девчонка, которая стоит у порога и ждёт разрешения.
Она встала.
— Если в этой истории что-то и возможно — то только если сам Степан решит. Сам придёт, сам скажет. Как мужик, а не как сынок при мамке. Вы его всю жизнь при себе держали — так отпустите. Дайте ему самому решить.
Она взяла платок с крючка.
— Я в Заречье живу. Дом у реки, с синими ставнями. Если он захочет — найдёт. А не захочет — что ж. Значит, не судьба.
Дверь скрипнула.
Мы обе обернулись. На пороге стоял сын. Сколько он там был — не знаю. Может, минуту, может, дольше. Лицо у него было каменное.
— Стёпа... — начала я.
— Молчи, мам.
Он вошёл в дом. Остановился посреди комнаты, между мной и Валентиной.
— Я всё слышал.
Валентина смотрела на него молча. Не отводила глаз.
— Мам, — сказал он, не поворачиваясь ко мне. — Ты опять. Опять за меня решаешь. Позвала, поговорила, попросила — а меня спросила?
— Стёпа, я хотела как лучше...
— Ты всегда хотела как лучше! — Он обернулся, и я увидела его глаза. Там не было злости. Там была боль. Старая, глубокая, въевшаяся. — Всю жизнь хотела как лучше. А вышло — как вышло. Я при тебе, как собака на привязи. Ни семьи, ни детей, ни жизни своей. Только работа да пустой дом.
Он шагнул ко мне.
— Ты знаешь, что я каждый вечер сижу и думаю: зачем? Зачем всё это? Утром встал, поработал, поел, лёг. И так день за днём, год за годом. Как не живу, а доживаю. В тридцать три уже стариком себя чувствую.
Голос у него дрогнул.
— А теперь ты решила всё исправить. Позвала Валю, покаялась. Думаешь, от этого что-то изменится? Думаешь, она простит и мы заживём?
Он повернулся к Валентине.
— Валя... Я не знаю, что сказать. Мать права — я виноват не меньше. Мог бы тогда за тебя постоять, мог бы сказать: это моя жизнь, моё решение. Но смолчал. Как всегда...
Валентина стояла у двери, платок в руках.
— Стёпа...
— Погоди. Дай договорю.
Он провёл рукой по лицу. Тяжело, устало.
— Я пять лет жил так, будто меня нет. Работал, ел, спал — и всё. А внутри пусто. Ты ушла, вышла замуж, родила — жила. А я остался. При матери. Как она хотела.
Он посмотрел на меня.
— Мам, я тебя не виню. Ты делала как умела. Но больше так не могу. Не хочу.
— Стёпа, — прошептала я.
— Не перебивай.
Он снова повернулся к девушке.
— Валя, я не прошу тебя вернуться. Не имею права просить. Но если ты... если у тебя есть хоть капля... Я приду. Сам приду. Завтра, послезавтра — когда скажешь. Не потому что мать попросила. Потому что сам хочу.
Валентина молчала. Смотрела на него долго, пристально. Потом сказала тихо:
— Слова — это слова, Стёпа. Я их уже слышала. Пять лет назад ты тоже мог прийти. Мог сказать матери: это моя жизнь. Но не пришёл. Не сказал.
— Знаю.
— А теперь, значит, другой стал?
— Не знаю, Валя. Не знаю, какой я стал. Знаю только, что больше так не хочу.
Она помолчала.
— Дом у реки, с синими ставнями. Я сказала твоей матери — повторю и тебе. Если надумаешь — приходи. Но не завтра. Подумай сначала. Хорошо подумай. Потому что если придёшь — это должно быть всерьёз. Мне игры не нужны. Мне тридцать лет, у меня дочь. Мне нужен мужик, а не мальчик при мамке.
Она надела платок, завязала узел под подбородком.
— Прощайте, Евдокия Петровна. Спасибо, что позвали.
Вышла. Дверь закрылась за ней.
Мы со Степаном остались одни.
Он стоял посреди комнаты и смотрел на закрытую дверь. Я сидела на лавке, не в силах пошевелиться.
— Стёпа...
— Не сейчас, мам. Не сейчас.
Он взял с крючка куртку, накинул на плечи.
— Ты куда?
— Пройдусь. Подумать надо.
Вышел. Я слышала, как скрипнула ступенька на крыльце. Потом — тишина.
Решение
Я сидела одна в пустом доме. Печь потрескивала, самовар давно остыл. За окном темнело. Ноябрьский вечер, холодный, глухой.
Всё сказано. Всё выложено. А легче не стало.
Я думала: что теперь? Пойдёт он к ней или нет? Примет она его или прогонит? И что будет со мной, если он уйдёт?
А потом поняла: это уже не моё дело. Я своё сделала. Теперь его черёд. Его жизнь, его выбор.
Степан вернулся поздно. Я уже лежала на печи, но не спала — ждала.
Он вошёл тихо, разулся, сел на лавку. Долго сидел молча.
— Мам, ты не спишь?
— Не сплю.
— Я завтра в Заречье поеду. На попутке.
Сердце у меня ёкнуло.
— К ней?
— К ней.
Я помолчала.
— Хорошо, Стёпа. Правильно.
Сын не ответил. Лёг на свою лавку, отвернулся к стене.
Я лежала и смотрела в темноту. Слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно. Не от горя. От чего-то другого. От того, что впервые за много лет я сделала то, что нужно было сделать давно.
Отпустила.
Стёпа уехал на рассвете. Я вышла на крыльцо проводить — в шали, в валенках, с мёрзлыми руками.
— Мам, иди в дом. Холодно.
— Ничего. Постою.
Он посмотрел на меня. В глазах его было что-то новое. Не злость, не обида. Просто — другое.
— Я вернусь.
— Знаю. Жду с вестями!
Степан кивнул и пошёл к дороге. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом...
Продолжение:
Как вы считаете, что же будет дальше?
Пишите ваше мнение и подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить следующую серию! Рада каждому читателю. Ваша Мара
Лучший рассказ месяца: