Я научился спать под крики.. Не сразу — лет в шесть, наверное.. Сначала лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, считал трещины. Их было семь. Потом научился уходить куда-то в себя — не спать, но и не слышать. Просто отключаться. Как свет в комнате..
Это умение мне потом пригодилось.
Отец пил не каждый день. Это важно — не каждый день. Трезвый он был нормальным. Даже хорошим. Чинил велосипед, рассказывал про хоккей, иногда брал на рыбалку — вставали в пять утра, ехали на автобусе, он молчал и я молчал, и это было хорошее молчание.
Я любил эти дни.. И боялся их — потому что после хороших дней почти всегда приходили плохие. Как будто ему самому становилось невыносимо от того что он нормальный.. Как будто это было слишком тяжело — быть нормальным.
Я не понимал этого тогда. Понял потом. Намного позже.
Плохие дни начинались одинаково.. Запах — первое. Я чувствовал его ещё в прихожей, раньше чем видел отца. Специфический, кислый, и самое страшное до боли знакомый.. Этот запах до сих пор живёт где-то в теле — иногда в метро кто-то пройдёт рядом и всё, я уже не здесь. Я снова в прихожей, восьмилетний, снимаю ботинки и стараюсь не дышать..
Потом голос. Он менялся — становился громче, резче, с таким грубым нажимом на отдельные слова. Мать что-то отвечала тихо. Он повышал. Она замолкала.
Я уходил в комнату. Закрывал дверь. Доставал учебники — не чтобы учиться, просто надо было чем-то занять руки.. и мысли.. Смотрел в страницу и не видел ничего.
Однажды он ударил мать.. Один раз — я видел. Сколько раз когда не видел — не знаю. Не спрашивал. Она не говорила. Я тогда выбежал из комнаты — не от смелости, просто ноги сами. Встал между ними. Маленький, в пижаме с машинками, босой на холодном полу.
Отец посмотрел на меня.. долго смотрел..
Потом ушёл в другую комнату. Лёг. Через десять минут храпел.
Мать сидела на кухне, держала руку у щеки. Я сел рядом. Мы молчали. Потом она сказала — иди спать, поздно уже. Я пошёл.
Утром отец вышел хмурый, молчаливый. Мать поставила перед ним тарелку. Он ел. Никто ничего не сказал.
Так и жили..
В школе я был тихим. Не потому что застенчивый — просто привык не высовываться. Дома лишний звук мог качнуть всё в любую сторону, и этот рефлекс прочно осел в теле. Говори меньше. Занимай меньше места. Не привлекай внимания.
Друзей домой не приводил никогда. Придумывал причины — ремонт, мама болеет, неудобно сейчас. Друзья не настаивали. Может знали..
На дни рождения к другим ходил с удовольствием. Смотрел на чужих отцов — как они смеются, как треплют сыновей по голове, как сидят за столом и пьют — по чуть-чуть, и останавливаются.. Останавливаются.
Я тогда не знал что это не у всех так — не останавливаться.. Думал, может, я чего-то не понимаю. Может, так и надо. Может, все отцы такие, просто я не вижу.
Оказалось — не все..
Мать не уходила..
Я злился на неё за это — уже взрослым.. задним числом. Почему не ушла? Почему терпела? Почему мы оба терпели?
Потом перестал злиться.. Понял — она боялась.. Не его, нет. Боялась остаться одна с ребёнком, без денег, без жилья, без опоры. Боялась что будет хуже. Боялась что я вырасту без отца — пусть такого, но отца..
Она думала что делает лучше..
Наверное, она думала что делает лучше.
Лет в тринадцать я начал ненавидеть.
Не бояться — именно ненавидеть. Это другое чувство, твёрдое, с острыми краями. Смотрел на него и чувствовал внутри что-то горячее и жгучее. Хотелось кричать — на него, на мать, на эти стены, на эту жизнь которую я не выбирал.. Молчал.. Уходил на улицу. Бродил часами. Возвращался когда темнело.
Однажды он спросил — где шлялся. Я посмотрел на него. Первый раз в жизни — прямо, не отводя глаз.
— Там где тебя нет.
Он замолчал. Я ждал — сейчас начнётся. Но он просто отвернулся. Это была моя первая победа.. Мне тогда так казалось..
В семнадцать я уехал. Поступил в институт в другом городе — специально в другом, не потому что лучший, просто подальше.. от него.. Собрал сумку, мать проводила до автобуса, плакала тихо. Отец не вышел — лежал, болел после вчерашнего.
Я не попрощался.
В автобусе сел у окна, смотрел как уплывает назад знакомая улица, знакомые дома, знакомые трещины на знакомых стенах. Ждал — вот сейчас отпустит, вот сейчас станет легче. Не отпустило.. Оказывается, от себя не уедешь. Я вёз всё это с собой — в теле, в голове, в том как замираю когда кто-то повышает голос. В том как не умею просить о помощи. В том как занимаю мало места — даже когда места много. Это со мной до сих пор..
Отец умер когда мне было двадцать три..
Сердце. Быстро, говорили — не мучился. Я приехал на похороны, стоял у гроба и ждал что почувствую что-то правильное. Горе, или облегчение, или злость — что-нибудь понятное. Почувствовал усталость. Просто огромную усталость. И ещё — жалость. Неожиданно, некстати. Смотрел на него — маленького какого-то в гробу, уменьшившегося — и думал: он ведь тоже не выбирал. Что-то ломало его изнутри всю жизнь, что-то с чем он не справился. Может, его самого так же ломали когда-то. Может, ему тоже было страшно и больно и некуда идти..
Я не простил его в тот день. Но что-то сдвинулось..
Сыну моему сейчас шесть. Я не пью совсем — не потому что не могу, просто не хочу. Боюсь, наверное, честно говоря. Боюсь того гена, той слабости, того запаха в прихожей. Боюсь увидеть в его глазах то, что было в моих.
Иногда он смотрит на меня — просто так, без причины. И улыбается.
Я тогда думаю — вот ради этого.. Вот для чего было всё то, что было. Чтобы я знал — как не надо.. Чтобы у него была другая точка отсчёта. Другая прихожая. Другой запах дома.
Просто дом..
Я до сих пор считаю трещины на потолке.
Старая привычка — когда не спится, когда тревожно, когда что-то давит изнутри. Ложусь, смотрю вверх, считаю. Потолок в нашей квартире ровный. Трещин нет.
Я всё равно их вижу... и помню каждый изгиб.. Наверное, ещё долго буду помнить..