Посёлок оказался даже хуже, чем она представляла. Два ряда балков, ржавые, с облупившейся краской. Между ними — утоптанный снег, перемешанный с мазутом и окурками. Собаки — не лают, воют. И тишина. Такая плотная, что звон в ушах.
Людмила шла медленно. Сумка тянула плечо. Сапоги скользили по насту. Она стучалась в каждый балок: «Здравствуйте, где найти Андрея Петрова?» Ей показывали рукой в конец ряда, туда, где светилось одно-единственное окно.
— Там он, — сказал мужик в телогрейке, даже не спросив, кто она. — Только он неважно выглядит. Вы к нему?
— Я жена, — сказала Людмила.
— А, — сказал мужик. — Тогда идите. Может, обрадуется.
Она подошла к двери. Обычная железная дверь, обитая дерматином, с ручкой из арматуры. За дверью — тихо. Ни голосов, ни музыки, ни кашля. Только гул печки.
Людмила перевела дыхание. Поправила платок. Улыбнулась — той улыбкой, которую готовила тридцать шесть часов в поезде.
— С днём рождения, Андрей, — прошептала она. — Я приехала.
И постучала.
Балок
Дверь открыл не Андрей. Какой-то мужик — небритый, в майке-алкоголичке, с сигаретой в зубах. Посмотрел на Людмилу, на сумку, на её заиндевевшие ресницы.
— Вам кого?
— Андрея Петрова.
— А вы кто?
— Жена.
Мужик моргнул. Отступил в сторону, пропуская её. Обернулся внутрь и сказал тихо, почти шёпотом:
— Петрович, тут это… к тебе.
Людмила вошла.
Внутри было тепло — почти душно. Пахло дешёвым табаком, соляркой, жареным луком и ещё чем-то кислым, больничным, от чего сжималось горло. Стол посередине, четыре койки вдоль стен, печка-буржуйка в углу. На столе — банка тушёнки, полбуханки чёрного хлеба, нож в крошках.
И Андрей.
Он сидел на койке, сгорбленный, в серой фуфайке, которая висела на нём как на вешалке. Лицо — серое, в синих тенях под глазами. Щёки впалые. Губы — бледные, потрескавшиеся. Он смотрел на неё — и не узнавал.
Целых три секунды он смотрел на жену, которая проехала три тысячи километров, как на чужую. А потом его лицо дрогнуло. Глаза расширились. Рот открылся — и из него вырвался не крик, не слово, а тихий, страшный, вымученный звук.
— Люда?
— Я, — сказала она. — С днём рождения, родной.
Она улыбалась. У неё тряслись руки. На глаза наворачивались слёзы, но она держалась.
Андрей попытался встать. Опёрся на стену, потом на спинку койки. Ноги не слушались. Он шагнул — и упал бы, если бы Людмила не подхватила его.
— Тихо-тихо, — сказала она, обнимая его. — Я здесь. Я приехала.
Он был лёгким. Страшно лёгким. Под фуфайкой — рёбра, острые, как ножи. Он пах табаком, потом и ещё чем-то — тем самым кислым, больничным, что она почувствовала у двери.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально, — прошептал он.
И заплакал.
Тени под глазами
Мужики молча вышли. Кто-то бросил на прощание: «Мы в столовой, Андреич. Не спеши». Дверь закрылась. Они остались вдвоём.
Людмила усадила Андрея на койку, села рядом. Обняла его за плечи — плечи острые, под кожей — кости. Он дрожал — мелко, часто, как в лихорадке.
— Ты болен, — сказала она. Не спросила — сказала.
— Нет, — попытался он. — Просто устал.
— Андрей, — её голос стал твёрже. — Я вижу. Не ври мне. Пожалуйста. Не надо.
Он молчал. Смотрел в пол. Потом медленно поднял руку — дрожащую, с распухшими суставами — и показал на подоконник.
Людмила повернулась.
Там, на подоконнике, стояли таблетки. Целый ворох: блистеры, пузырьки, коробочки. Обезболивающие, противовоспалительные, какие-то капсулы с непроизносимыми названиями. И тетрадка. Обычная, в клетку, потрёпанная, с загнутыми углами.
— Что это? — спросила Людмила. Голос сел.
— Это… — Андрей запнулся. — Люда, я хотел сказать. Я не знал, как. Я думал, что успею. Я думал, что…
— Что — ты? — Она повернулась к нему. В глазах — страх, который она прятала пятнадцать лет.
— Рак, — выдохнул Андрей. — Кости. Третья стадия. Уже полгода.
Она не закричала. Не упала в обморок. Она сидела, смотрела на мужа — на его жёлтые белки глаз, на провалившиеся щёки, на то, как он морщится, когда дышит, — и внутри неё что-то щёлкало. Как будто лопнула струна, на которой держалась вся её жизнь.
— Полгода? — переспросила она. — Ты знал полгода?
— Знал.
— И молчал?
— Молчал.
— Почему?
Он посмотрел на неё. В его глазах — не боль, не страх, не отчаяние. В его глазах — вина.
— Потому что, — сказал он тихо, — если бы я сказал, ты бы начала меня лечить. А лечение — это деньги. Много денег. И время. А у нас — Димка на последнем курсе, Катя ещё не закончила. Квартиру мы только выплатили. Если бы я лёг в больницу — кто бы всё это тянул?
— Я бы тянула! — почти закричала Людмила.
— Люда, — сказал Андрей. — Ты библиотекарь. Твоя зарплата — восемнадцать тысяч. Как бы ты тянула? Продала бы квартиру? Заняла бы у кого? А потом — похороны. Долги. Дети без отца и без крыши над головой.
— Но ты бы жил!
— А толку? — повторил он то, что уже говорил врачу. — Если бы я жил на таблетках, без работы, без денег — я бы стал обузой. А я не хочу быть обузой.
Она смотрела на него. На этого человека, который пятнадцать лет мотался по вахтам, который сломал ключицу и не сказал, который не спал ночами, который пил обезболивающее горстями. И который всё это время думал не о себе — о них.
— Ты дурак, — сказала она. — Ты самый большой дурак на свете.
— Знаю, — сказал он. — Прости.
Она обняла его. Прижалась лицом к его груди — впалой, горячей, с частым-частым сердцем. И заплакала. Не тихо, не в подушку, как раньше, а в голос, навзрыд, так, что слёзы текли по его фуфайке и капали на пол.
Андрей гладил её по голове. Его рука — шершавая, с распухшими пальцами — дрожала.
— Не плачь, — сказал он. — Я ещё здесь. Я ещё живой.
— Ты умираешь, — прошептала она.
— Все умирают, — сказал он. — Но не все успевают сказать, что любят. А я успел. Я тебя люблю, Люда. Все эти годы. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда не звонил — думал о тебе. Даже когда не приезжал — хотел приехать. Ты — моя жизнь. Вся. От начала и до конца.
Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза — красные, опухшие, но родные.
— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И я не дам тебе умереть здесь. В этом балке. Один. Я отвезу тебя домой.
— У меня вахта ещё две недели, — слабо возразил он.
— К чёрту вахту, — сказала Людмила. — К чёрту деньги. К чёрту всё. Ты едешь со мной.
Она сказала это так, как говорят приказы. И Андрей, который никогда никому не подчинялся, подчинился.
Тетрадка
Она заметила тетрадку только когда начала собирать его вещи. Лежала на подоконнике, среди пузырьков, придавленная пачкой сигарет. Людмила взяла её, открыла на первой странице.
Увидела почерк Андрея — крупный, корявый, с нажимом. Прочитала первую запись:
«1 ноября. Сегодня сказали, что метастазы. Жить — месяца три-четыре. Люда не знает. Детям не скажу. Надо отработать эту вахту и ещё одну. Пусть останется хоть что-то. Я им нужен только пока живой. А мёртвый — только деньги.»
Она закрыла тетрадь. Села на койку. Посмотрела на Андрея, который стоял у печки, опираясь на стену, и пытался застегнуть куртку.
— Ты писал это? — спросила она.
— Писал.
— Зачем?
— Чтобы вы знали, — сказал он. — Когда меня не станет. Чтобы поняли, почему я молчал.
Она снова открыла тетрадь. Перелистнула несколько страниц. Там были даты, суммы, расчёты. «Похороны — 40 тысяч. Памятник — 30. Димке на последний курс — 60. Кате на выпускной — 15. Люде на жизнь — 200». Цифры. Сухие, страшные цифры. Смета на смерть.
— Андрей, — сказала она. — Ты просчитал свои похороны?
— Просчитал, — сказал он. — Чтобы вы не мучились. Всё готово. Даже место на кладбище присмотрел. Недалеко от дома, на холме. Там вид хороший.
Она не выдержала. Встала, подошла к нему, обняла так сильно, как только могла. Он охнул — больно.
— Прости, — сказала она, ослабив хватку.
— Ничего, — сказал он. — Боль — это часть меня теперь. Привык.
Она уткнулась ему в плечо. Плечо было острым, костлявым, чужим. Но это был он. Её Андрей. Тот, кто разогнал пьяных у библиотеки. Тот, кто плакал в роддоме. Тот, кто писал записки в книгах. Тот, кто обещал, что никогда не даст ей замёрзнуть.
— Ты не дал мне замёрзнуть, — сказала она. — Помнишь?
— Помню, — сказал он.
— Ты сдержал обещание.
— Не всё, — сказал он. — Я обещал вернуться. А теперь — не вернусь.
Она подняла голову. Посмотрела на него. Улыбнулась сквозь слёзы.
— Ты уже вернулся, — сказала она. — Ты здесь. Со мной. Это главное.
Прощание с балком
Они уехали через три дня. Начальник участка, тот самый, который просил остаться, выделил машину до станции. Мужики собрали Андрею вещи — немного, всё поместилось в один рюкзак. Колян, бывший зэк, с татуировками на пальцах, протянул Людмиле конверт.
— Здесь немного, — сказал он. — Мы скинулись. На дорогу.
— Спасибо, — сказала Людмила. — Вы хорошие люди.
— Нет, — сказал Колян. — Мы такие же, как он. Дураки. Не ценим себя.
Она села в машину. Андрей — рядом, бледный, с закрытыми глазами. Дорога до станции — час по бездорожью, через снег, через холод. Она держала его за руку. Рука была холодной — холоднее, чем нужно.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — сказал он. — Теперь — нормально.
Она знала, что это неправда. Но не спорила.
На станции их ждал поезд. Тот самый, на котором она приехала. Та же проводница, те же попутчики. Женщина с узлом удивилась:
— Вернулись? А где муж?
— Вот он, — сказала Людмила, показывая на Андрея.
Женщина посмотрела на него — на его серое лицо, на тени под глазами, на дрожащие руки. И всё поняла.
— Держитесь, — сказала она. — Дома — стены помогают.
Людмила кивнула. Она знала, что никакие стены не помогут. Но она сделает всё, чтобы его последние дни — дни, а не месяцы, как выяснится позже — были тёплыми. Дома. С детьми. С любовью.
Они сели в поезд. Поезд тронулся. За окном — снег, снег, белое безмолвие.
Андрей открыл глаза, посмотрел на Людмилу и сказал:
— Я рад, что ты приехала.
— Я тоже, — сказала она. — С днём рождения, Андрей.
— Спасибо, — сказал он. — Это лучший подарок.
Он закрыл глаза. И уснул — тяжело, с присвистом, как спят люди, которые знают, что времени осталось мало.
Людмила смотрела на него, гладила его руку и думала: «Как я жила без него все эти годы? И как я буду жить без него теперь?»
Ответа не было.
Был только поезд, который нёс их домой. Туда, где их ждали дети. И где Андрей в последний раз сядет на своё место у окна.
( Продолжение следует...)