От дионисийства Шоколадницы, сатира Стрикленда и Рождения трагедии из духа музыки прямая тропинка ведёт к Пьяному Силену Моргана Мейса. Кто же такой Силен? Это воспитатель Диониса. Дионис путешествует по миру, учит людей виноделию и винопитию, в его свите прекрасные и безумные вакханки, сатиры, нимфы.. и Силен. На одной из картин Тициана, которая могла заинтересовать Рубенса в Италии, как предполагает Мейс, этот толстяк, вусмерть пьяный, ползет на ослике за процессией Диониса, не интересуясь ничем. А на картине вообще происходит интересное. То самое знакомство Диониса с брошенной Тесеем Ариадной. Но Силену все равно. Он уже "настолько преисполнился, что этот мир ему абсолютно понятен"...
Рубенс провел в Италии восемь лет. В 1600-м он прибыл в Венецию и поступил на службу к герцогу Винченцо Гонзаге. Там Рубенс навсегда проникся колоритом Тициана и Веронезе, этот пульсирующий венецианский цвет не покинет его картины и на севере Европы. Между 1612 и 1618 годами, вернувшись в Антверпен, он создает группу произведений на вакхическую тему. И мне, конечно, захотелось посмотреть на Силена, который "есть у нас дома", а именно на картину Рубенса Вакханалия 1615 года в постоянной экспозиции ГМИИ.
Я нашла пост на странице в дзене ГМИИ про эту картину, под которым развернулась вакханалия негодующих комментариев. В связи с чем хотелось бы сделать акцент на том, что Дионис это не какое-то древнее языческое божество, о котором помнят только интеллигентные пьяницы. Он, как ему и положено, переродился. Дионис, как и Иисус, считается богом, который умирает и возрождается, олицетворяя победу жизни над смертью. Он сам принцип жизни. В дионисийских мистериях вино считалось кровью бога, что предшествует христианскому таинству Евхаристии, где вино становится кровью Христа. В орфических ритуалах последователи Диониса (вакханки) символически съедали сырую плоть (так как согласно мифам младенца Диониса-Загрея разорвали на части, после чего он возродился), что находит параллели в причастии. Орфический культ оказал очень заметное влияние на христианское богословие, подарив тому концепцию бессмертия души, идею первородного греха, представление о дуализме тела и души, а также практики аскетизма, мистического спасения и очищения. Это был необходимый дисклеймер для всех, кто считает, что вакханалии это бесовщина. Совсем наоборот.
В своей книге Мейс рассматривает в Антверпене картину с Пьяным Силеном, написанную Рубенсом в 1616 году. Репродукцию именно этой картины мы и видим на обложке.
Что такого интересного в этом пьянице? Интерес этот Рубенс не объяснил словами, нам приходится только догадываться об этом, сравнивая его Силена и тициановского. Но Ницше два с лишним века спустя черным по белому написал, что он считает важным в Силене, пересказав одну легенду, из которой выросло его первое важное произведение, по совместительству покончившее с его карьерой античника - Рождение трагедии из духа музыки. Мейс так пересказывает ее: "В греческих мифах царь Мидас искал Силена. Он слышал, будто Силен прячет какую-то истину, и любопытствовал, в чем она заключается. Он захватил хмельного толстяка в плен. Было ли это сложно? Он предложил Силену вина. Подменил воду в источнике лакомым пойлом, и Силен не смог уйти. «В чем тайна? — спросил царь Мидас. — Чего там ты знаешь? Что наилучшее для человека?» «Тайна, — ответил Силен, — что лучше вообще не рождаться». «Второе же по достоинству, — добавил Силен, — поскорей умереть»."
Казалось бы, исчерпывающий ответ, разговор окончен, можно захлопнуть и Пьяного Силена, и Рождение трагедии. Но нет, вооружившись бокальчиком рислинга, попробуем пройти путем тех любителей античности, которые из этой мудрости извлекли что-то чуть большее, чем толстый троллинг жадного царя пьяницей.
В книге Мейса три временных линии - темные века после катастрофы бронзового века (когда по легенде царь Мидас похищает Силена), тридцатилетняя война, на которую пришлась большая часть жизни Рубенса, и краткая франко-прусская война, которая навела Ницше на мысль о чувстве трагедии как "болезни здоровья", когда молодой народ настолько силён, что способен справиться с бессмысленностью и трагизмом жизни. И Мейс связывает эти три временные линии через перманентную войну, которой живёт человечество, потому что смысл жизни в том, чтобы жизнь продолжалась, для этого должна происходить смена поколений. Бессмертие это не-жизнь, не процесс.
"Может быть, это всё — одна и та же треклятая война, война, которая никогда не прекращалась, но всегда одна и та же — сегодня здесь, завтра там, но все же одна и та же война повторяется снова и снова подобно эху, которое продолжает до бесконечности отражаться туда и обратно от исполинских гор, окружающих долину. Может, гром никогда не затихает до конца, но всегда обновляется, так сказать, в новых раскатах, новых пиках чудовищного шума Одной Бесконечной Непрекращающейся Войны." - пишет Мейс.
Та первая война, это и не война вовсе, а целая серия войн, набегов, катастроф, отголоски которой мы можем видеть в Илиаде. Катастрофа бронзового века, падение великих цивилизаций второго тысячелетия до нашей эры в результате разрушительных набегов людей моря. Кто эти люди моря, спросить уже не у кого. В конце концов, для Приама и троянцев Агамемнон и ахейцы были такими людьми моря, так что это не обязательно какие-то пришельцы издалека. Возможно, изменение климата привело к тому, что население средиземноморья частично ушло в разбой. Так или иначе, после этой катастрофы от крито-минойской и хеттской культур ничего не осталось, начались темные века. Они продолжались долго, очень долго, несколько столетий, но постепенно снова стали образовываться государства. И царь Мидас был царем одного из таких новых государств, Фригии, располагавшегося примерно там, где сейчас находится Анкара, а до этого там была хеттская империя. "Царь Мидас со всем его золотом, и богатствами, и поиском тайны человеческого счастья — это человек, который отстраивает цивилизацию заново. Поэтому он такой алчный. Поэтому хочет знать все-все тайны. После всего этого разрушения, безумия и разорения всего, что было построено, он пытается отстроить нечто величественное заново. Царь Мидас слышал все эти предания о Золотом веке, который был до него. Может быть, он видел какие-нибудь руины древних цивилизаций — реликты микенцев и хеттов, что встречаются в сельской местности и под новейшими постройками и дразнят новых царей. Поэтому предания о царе Мидасе — это предания об одержимом человеке. Он знает, что бывает с человечеством. Он знает, что прежде было что-то великое. Он хочет знать, каково это — быть великим. А потом Силен говорит ему, что наилучшее для человека — вообще не рождаться, второе же по достоинству (раз уж он, к несчастью, родился) — поскорей умереть." - пишет Мейс. Вот такой была мудрость темных веков. "У цивилизации есть пределы. Мы боимся этих пределов. А еще мы стремимся к этим пределам".
Что же за война послужила родиной для Рубенса? Это последняя большая религиозная война в Европе, между католиками и протестантами. Католическая монархия Габсбургов из Испании протянула свои щупальца достаточно далеко в Европе, вызвав реакцию. 23 мая 1618 года группа протестантских дворян выбросила имперских наместников вместе с секретарём канцелярии в ров из крепостного окна Старого королевского дворца на Пражском граде. Это историческое событие известно как Пражская дефенестрация (шикарный термин!). Этот акт неповиновения Габсбургам втянул Европу в кровавый водоворот тридцатилетней войны.
Однако, очевидно, что одна маленькая дефенестрация трех чиновников, которые даже не потрудились умереть после нее, не могла служить настоящей причиной войны. Эта война зрела долгие годы, собираясь из многочисленных конфликтов католиков и протестантов. Может показаться сейчас, из нашего времени, что религиозный конфликт нелепая штука (нет, увы, не может так показаться), но дело не только в том, как креститься и исповедоваться. Протестантизм формировал новый менталитет, как бы "перезапускал" христианство, чтобы оно больше соответствовало текущим реалиям, например, поднявшемуся третьему сословию. Реформация началась за столетие до тридцатилетней войны, в 1517-м, с тезисов Мартина Лютера, если коротко, сводившихся к борьбе с папизмом: индульгенциями, непотизмом, церковными налоговыми льготами, влиянием церкви на государство. Если убрать Папу, то получается, что спастись можно самому, только верой, живя в соответствии с заповедями. То есть не нужно обладать никакими привилегиями. Твоя судьба в прямом смысле в твоих руках. Макс Вебер в своей книге "Протестантская этика и дух капитализма" писал, что протестантизм отказался от монашества, перенеся религиозное служение в повседневную жизнь, требуя строгой нравственности и бережливости, труд стал рассматриваться не просто как средство заработка, а как исполнение долга перед Богом. Конечно, эта мещанская (без негативных коннотаций) идеология, жестко противостояла элитистской католической культуре.
Возвращаясь к Силену, кажется, в нем есть что-то от отца Рубенса, Яна. По крайней мере, Мейс хочет провести такую аналогию, рассказывая о его отце. Судя по всему это был человек увлекающийся до самозабвения. И сначала он увлекся религией. Многие реформатские течения были весьма радикальны. По северной Европе тогда прокатилась война иконоклазма - борьбы с иконами и пышным убранством церквей. Соборы ободрали до белых стен. Ян Рубенс, отец будущего гения барокко, написавшего великолепные полотна на множество религиозных сюжетов, вошёл в одно из самых радикальных таких течений - анабаптизм. Анабаптисты проповедовали отказ от крещения младенцев (отсюда и их название), считая, что крещение должно быть осознанным актом веры, совершаемым взрослыми, исповедующими Христа. Также они считали, что церковь не должна быть связана с государством, а быть добровольным сообществом «братьев и сестер». Отсюда следовали социальное равенство и пацифизм. Никому не нужны подданные, которые отказываются участвовать в войнах, тем более странам, которые ведут религиозные войны. Поэтому анабаптистов не любили даже другие сторонники Реформации.
Мейс об этом пишет так: "...анабаптисты были протестантами как бы в квадрате — протестантами, которые брали основные идеи Лютера и шли куда дальше, чем когда-либо задумывал старый наставник. Анабаптисты выкручивали ручки до упора и так серьезно воспринимали некоторые штуки, которые Иисус говорит в Евангелиях, что, по сути, не считались добропорядочными гражданами уже вообще ни в одной стране. Если вы воспринимаете какие-то фразы Иисуса очень серьезно и, так сказать, ловите его на слове, у вас уже не получится быть лояльным никакой мирской власти, не так ли?... От анабаптистов отвернулись даже другие, более мейнстримные протестанты. Убивать анабаптистов нравилось даже лютеранам — вот как далеко зашли анабаптисты в своем радикализме. ... и это, по-видимому, окончательно подвигло семью Рубенсов всем скопом бежать из Антверпена, потому что тогда попросту невозможно было долго прожить анабаптистом в Антверпене и не быть убитым; и вот вся семья была вынуждена бежать из Антверпена и укрыться в городе Зиген..."
Как так получилось, что сын анабаптиста стал главным католическим художником своей эпохи? Для того было две причины. Во-первых, Ян Рубенс увлекся не только Реформацией, но и реформаткой, Анной Клевской, женой Вильгельма Оранского (внутренний сатир победил идеи анабаптизма), за что чуть не был казнен, но хлопотами жены отправлен всего лишь под домашний арест. На этом анабаптизм Рубенсов закончился, после смерти Яна вся семья вернулась в Антверпен и в лоно католической церкви. Во-вторых, в ответ на Реформацию, двигавшуюся с севера Европы, с юга началось движение Контрреформации, в том числе озаботившееся повышением привлекательности папизма в глазах верующих. О том, как в рамках маркетинговой кампании Ватикана зародилось барокко, очень интересно рассказывает Вальдемар Янушчак (серии 1, 2, 3). Не менее интересно он рассказывает и о Рубенсе в отдельном фильме.
Третья война - франко-прусская. Удобное название, сразу понятно, кто воевал. Германия в современном представлении появилась достаточно недавно, нациестроительство требовало объединения всех германских земель, а значит, войны. Ницше был воодушевлен происходящим, поехал под стены Меца, куда прусаки загнали французов осенью 1870 года. Там-то он и начал Рождение трагедии как размышление о "неврозе здоровья". Десять с лишним лет спустя он пишет "Так говорил Заратустра", в котором заявляет, что бог умер и это мы его убили. невзирая на весь антихристанский пафос, в этой мысли есть что-то дионисийско-христианское. Он останется мертвым, говорит Ницше. Но нет, ведь он ОПЯТЬ умер. И умрет еще не раз. "В богах, которые умирают, есть нечто особенное", пишет Мейс. "Это бог, которого убивают, а он соединяется обратно и перерождается. С другими богами такого не происходит. Другие боги появляются внезапно и затем просто есть. Дионис должен умереть, и Дионис должен переродиться. Такой уж он, этот бог цикла. Жизнь — это смерть, а смерть — это жизнь, и так далее, и тому подобное. В итоге убийство Диониса — это перерождение Диониса."
Это именно та мудрость, которую, согласно Мейсу, пытается донести до Мидаса Силен. Что цикл жизни и смерти это все, что у нас есть, потому что именно смена этих состояний делает возможной жизнь.