Февраль. Снег уже не тот, что в декабре – серый, мокрый, прилипший к дорогам и тротуарам. Он словно чувствовал, что осталось недолго. Юлия проснулась без будильника. Рука сама, по привычке, потянулась к тумбочке, но телефон она с вечера оставила на кухне. Выпила стакан воды. Чуть тёплую, с привкусом металла. Резко открыла форточку. Семь глубоких вдохов-выдохов. Так она начала делать месяц назад, после той самой ночи, когда решила: хватит. Сначала приходилось напрягать силу воли, а теперь — как автоматический ритуал, как молитва без слов.
На объекте снова тот старый дом на набережной. Хозяева хотят «сохранить дух, но чтобы не было душно». Юлия ходила по комнатам, щупала стены, смотрела, как свет падает на пыльные подоконники. Пыль танцевала в лучах солнца, и Юлия поймала себя на мысли, что ей больше не хочется всё это раскладывать по полочкам. Пусть лежит. Пусть дышит. Раньше бы сразу села за ноут, начала расставлять диваны и лампы. Сейчас просто стояла посреди зала и слушала. Не пыталась заполнить тишину. Просто давала себе время привыкнуть к ней.
Миша заметно подрос за эту зиму. Задаёт вопросы, от которых хочется ответить как в книжке по психологии, но получается проще.
– Папа уехал, потому что мы не смогли договориться. Это не твоя вина. Мы просто разные.
Он кивает, верит и продолжает рисовать в альбоме сказочные замки из своих фантазий, домики, гномов и эльфов.
Однажды спросил, глядя в тарелку:
– Мама, а ты теперь стала реже плакать?
Юлия замерла с ложкой в руке. Внутри ёкнуло — не больно, а как-то по-детски стыдно за прошлые истерики. Но она улыбнулась.
– Да я и раньше не особой плаксой была. Просто иногда грустно бывает.
– Это нормально?
– Да. Нормально.
С Марком они пили кофе. Гуляли по набережной. Говорили о работе, о книгах, о том, как странно привыкать к спокойствию. Однажды в машине, когда уже подъехали к её дому, он спросил тихо, не глядя на неё:
– Ты всё ещё ждёшь, когда всё станет сложно, чтобы понять, что это настоящее?
Юлия не ответила сразу. Смотрела, как дворник скребёт лопатой по тротуару, выбивая ритм.
– Не жду, – сказала наконец. – Просто иногда кажется, что если нет проблем, то и меня нет. Глупо, да?
– Нет, – он пожал плечами. – Привычка. Она лечится временем.
– Или терапией.
– Или терапией. Тоже вариант.
Ночью, в три часа, рука всё ещё тянулась к экрану, словно к кнопке обезболивающего. Мозг подкидывал: «А вдруг он в беде? А вдруг передумал? А если я всё испортила?» Пальцы чесались, тело помнило этот ритм — тревога, ответ, облегчение. Но она знала: это был не ритм жизни. Раньше бы написала. Сейчас просто лежала и слушала, как гудит холодильник. Потом встала, нашла в ящике старый блокнот, записала: «Не отвечать. Не проверять. Не придумывать сценарии». Утром пришло сообщение. Не от Петра. От Ирины: «Спасибо, что не стали разрушать всё сами. Ему нужно было упасть, чтобы понять. Вы оба упали. Теперь вставайте». Юлия перечитала. Не почувствовала злорадства. Только тихое, щемящее облегчение. Будто сняли тесную обувь после долгой дороги. Ответила: «Берегите себя». И отложила телефон.
Вечером они с Мишей собирали пазл на полу. Мишины пальцы, тёплые и цепкие, перебирали картонки. Он спросил, почему некоторые кусочки не встают сразу.
– Потому что им нужно время найти своё место, – сказала она.
– А ты нашла?
– Пока нет. Но ищу.
Он пожал плечами, вставил последнюю деталь.
– Поиск – это тоже нормально.
Юлия улыбнулась, глядя на сына. За окном таял снег. Ритмично капало с карнизов. На столе – любимая чашка с кофе, чертёж, смартфон в режиме «не беспокоить». Она не знала, что будет дальше. И впервые за долгие годы эта неизвестность не пугала, а манила. Как открытая дверь. Но знала, что сегодня не будет проверять экран каждые пять минут. Не будет ждать звонка. Просто будет жить. Медленно. Без драмы. Как все.
КОНЕЦ ГЛАВЫ ШЕСТОЙ