Война не пахнет порохом. Это ложь из дешёвых фильмов.
Война пахнет ржавчиной, мочой, гнилыми зубами и кровью, которая сворачивается быстрее, чем ты успеваешь наложить жгут. Марк знал этот запах лучше, чем собственный пот. Он вдыхал его каждое утро, когда открывал глаза в подвале разрушенной школы, и каждый вечер, когда зашивал очередного парня, который час назад смеялся над тупыми армейскими шутками.
Сейчас он сидел на перевёрнутом ящике из-под снарядов в углу импровизированного лазарета. Тусклая лампа на аккумуляторе вырывала из темноты лица: землистые, с запавшими глазами, покрытые въевшейся пылью. Трое раненых ждали своей очереди. Четвёртый — тот, с осколком в бедре, — уже получил морфий и теперь смотрел в потолок с блаженной отрешённостью.
— Держи, — Марк сунул ближайшему бойцу ампулу с обезболивающим. — Разжуй. Станет легче.
Боец — парнишка лет девятнадцати, которого все звали Цыплёнок за тонкую шею и вечно испуганные глаза, — не ответил. Просто сжал стекло зубами, хрустнул, и по подбородку потекла розовая слюна. Он даже не поморщился. Четыре дня без сна в окопах делают людей покладистыми.
Марк вытер руки о тряпку, которая когда-то была белой, а теперь напоминала карту материков в красных тонах. На выходе из подвала он столкнулся с Кнутом — старшим сержантом, бывшим десантником с бритой головой и татуировкой «За ВДВ» на левом предплечье. Кнут держал в зубах сигарету и равнодушно смотрел, как медик выходит.
— Долго ты там, — сказал Кнут, не вынимая сигареты. — Командир собирал.
— Раненые не могут ждать, — Марк достал свою пачк, и закурил. — Или ты забыл, как это, когда у тебя кишки наружу?
— Не забыл. — Кнут сплюнул. — Но война не ждёт, лекарь. Ты не в красном кресте, чай.
Они разошлись. Марк вышел на улицу, вдохнул полной грудью — и пожалел. Ночь стояла влажная, тяжёлая, как ватное одеяло. Откуда-то с востока тянуло гарью: там горели нефтехранилища уже третьи сутки. Небо багровело на горизонте, будто кто-то огромный вывернул наизнанку звёздное одеяло.
Где-то на окраине, километрах в трёх, глухо ухала «Град». Семь раз. Марк насчитал автоматически — привычка. Восьмого не было. Значит, сменили позицию.
Он пошёл к водонапорной башне, старой, ещё советской постройки, с облупившейся краской и проржавевшей лестницей. Знал, что найдёт её там. Лиза всегда выбирала высоту. Не потому, что так лучше видно. А потому, что сверху никто не подойдёт незаметно. Паранойя, возведённая в ранг искусства.
Ступеньки жалобно скрипели под его весом. Марк лез медленно, цепляясь за мокрый металл. Дождь только начинался — первые крупные капли падали на голову, на плечи, на ржавые перила. На полпути он остановился перевести дух и случайно глянул вниз. Там, в грязных лужах, отражался багровый горизонт. Красиво. И страшно.
Наверху она сидела, поджав колени к груди, спиной к нему. Тепловизор валялся рядом — она не смотрела в него, просто сидела и глядела в темноту. Волосы, длинные, русые, выбились из пучка, и ветер играл с прядями, бросая их то на лицо, то на шею.
Она не обернулась.
— Идёт дождь, — сказала она, когда он подошёл почти вплотную. Голос ровный, без интонаций. Как у диктора метеосводки.
— Вижу, — Марк сел на бетонный парапет, оставив между ними полметра. Она не любила, когда подходили близко. Однажды какой-то пьяный боец схватил её за плечо — она сломала ему указательный палец, даже не встав со стула. С тех пор все держали дистанцию. — К утру будет грязь по колено.
— Значит, никто не пойдёт в атаку, — Лиза наконец повернула голову. В слабом свете от горящего горизонта он увидел её лицо: бледное, с резкими скулами, тонкими губами и глазами цвета выцветшего василька. Глаза, которые никогда не улыбались. — Или пойдут. Ты слишком оптимистичен для медика.
— А ты слишком цинична для снайпера.
Пауза. Дождь забарабанил громче.
Она чуть склонила голову набок — жест, который Марк знал наизусть. Она так делала, когда решала, стоит ли вообще разговаривать с человеком.
— Скажи, — вдруг спросила она, — почему ты здесь? Ты мог быть в нормальной клинике. Операционной. С хорошей зарплатой и чистыми простынями.
Марк затянулся, выпустил дым в сторону. Дождь тут же сбил его в серое облачко.
— А ты почему?
— Я спросила первой.
— Потому что кто-то должен их зашивать, — он кивнул в сторону лагеря. — Они не ангелы. Воруют, пьют, спят с кем попало. Но они не заслуживают умирать в грязи с разорванным животом. Никто не заслуживает.
— Наивно, — Лиза отвернулась.
— Знаю.
Она замолчала. Долго. Так долго, что Марк почти закончил сигарету. Дождь превратился в сплошную стену, барабанящую по жестяной крыше башни. Вода стекала по их лицам, одежда промокла насквозь, но ни один не сделал попытки уйти.
— Завтра смена склада, — вдруг сказала Лиза, не оборачиваясь. — Командир просил передать: всем быть наготове в пять утра.
Марк замер. Это была не та информация, которую снайпер получает первой. Склад боеприпасов — объект режимный, о смене знают только свои. Командир, его зам, начальник охраны. Откуда она?
— Откуда знаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я всегда знаю то, что нужно. — Она взяла тепловизор, прижала к глазам, осматривая горизонт. — Ты пойдёшь?
— Куда?
— На склад. Разгружать ящики.
— Я медик. Я не таскаю снаряды.
— Придётся. Не хватает рук.
Марк бросил окурок в лужу на полу. Огонёк зашипел и погас. Он посмотрел на Лизу — на её прямой, напряжённый позвоночник, на то, как пальцы сжимают корпус тепловизора чуть сильнее, чем нужно.
— Ты пойдёшь? — спросил он.
— Я всегда иду туда, где стреляют, — повторила она свою любимую фразу.
— Это не ответ.
Лиза опустила прибор. В темноте её глаза казались чёрными — две бездны без единой искры. Марк почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не страх. Тоска. Такая густая, что можно было резать ножом. Он любил её уже полгода. С того самого дня, как она вытащила его из-под обстрела — втащила в воронку, закрыв своим телом, а когда осколки перестали свистеть, просто встала и ушла, даже не спросив, жив ли он.
Он тогда лежал на дне воронки, пахнущей сырой землёй и порохом, и смотрел в небо. И понял. Идиот.
— Ты слишком много хочешь знать, — сказала Лиза. — Это опасно.
— Я хочу знать только одно.
— Не надо.
— Почему?
Она встала. Медленно, плавно, как кошка, которая решила, что с неё хватит. Отряхнула колени, поправила ремень снайперской винтовки за спиной. Дождь размывал черты её лица, делал его мягче, почти человеческим.
— Потому что ответ тебе не понравится, Марк, — произнесла она тихо, почти шёпотом.
А потом повернулась и пошла к лестнице. Её шаги — лёгкие, почти неслышные — быстро затихли в шуме дождя.
Марк остался один.
Он сидел на мокром бетоне, подставив лицо дождю, и пытался не думать о том, что она скрывает. Пытался — и не мог. Слишком много совпадений. Слишком много странных вопросов за последние две недели. Откуда она знает о смене склада? Почему её никогда нет на построениях? И почему командир, параноик, который проверяет каждую банку тушёнки на предмет взрывчатки, никогда не спрашивает, где она была?
Марк достал новую сигарету. Руки дрожали. Не от холода.
— Она предатель? — спросил он у дождя. Дождь не ответил.
Он закурил, глубоко затянулся и прошептал в пустоту, туда, где только что стояла Лиза:
— А я всё равно люблю тебя.
Он докурил, затушил окурок о бетон и полез вниз по скользкой лестнице. Война не ждала. Война никогда не ждёт.
А где-то в другой части лагеря, в женской палатке, Лиза сидела на раскладушке и смотрела на мокрую крышу. На коленях у неё лежал спутниковый телефон — маленький, серый, ничем не примечательный. Она держала палец над кнопкой вызова, но не нажимала.
— Дурак, — прошептала она в темноту. — Такой дурак.
И, помедлив ещё минуту, убрала телефон под подушку.
Завтра она сделает то, что должна. А послезавтра — то, что нельзя будет исправить.
Но сейчас, под шум дождя, она позволила себе одну слабость: закрыла глаза и представила, что они не на войне. Что он — просто парень с добрыми руками, а она — просто девушка, которую можно любить.
Это была последняя мирная ночь в её жизни.
Она этого не знала.
Продолжение следует ...