Игорь Моисеевич Бурштейн давно подозревал, что жизнь у людей устроена не столько сложно, сколько неровно. Особенно у тех, кто пытается навести в ней порядок.
Его друг Семён Борисович порядок навёл. Правда, довольно своеобразный.
У него был кризис среднего возраста. Ну как был? Бывал.
Начался он в двенадцать лет и с тех пор не прекращался, а просто переходил из активной фазы в плановую.
— У меня, — объяснял Семён Борисович, — всё по циклам. Как у природы. Только у природы весна, а у меня — сомнения.
Игорь Моисеевич считал, что спорить с человеком, который сравнивает себя с природой, бессмысленно. Природа обычно побеждает.
Кризис у Семёна Борисовича происходил два раза в год. Основной — зимний, капитальный. И дополнительный — летний, облегчённый, но с претензией.
Причём начинался он всегда неожиданно, но строго по расписанию.
Зимний кризис стартовал примерно в конце ноября, когда обычные люди только начинали нервничать из-за подарков и веса, а Семён Борисович уже переходил к фундаментальному.
— Всё, — говорил он с той уверенностью, с которой обычно объявляют посадку на рейс. — Я всё понял.
— Что именно? — осторожно спрашивал Игорь Моисеевич.
— Что я всё делал не так.
— А как надо было?
— Вот это и трагедия, — отвечал Семён Борисович. — Я не знаю, но чувствую, что не так.
Игорь Моисеевич отмечал, что это редкий случай: человек не знает, чего хочет, но уже недоволен результатом.
Зимний кризис у Семёна Борисовича всегда сопровождался деятельностью. Он начинал менять жизнь, не вставая с дивана.
Сначала составлялся план.
План был подробный, логичный и абсолютно несовместимый с реальностью.
Однажды он решил стать столяром.
— Настоящим, — уточнял он. — Чтобы руками. Чтобы запах дерева.
— А у тебя есть руки? — спросил Игорь Моисеевич.
— Есть, — обиделся Семён Борисович. — Но они пока не раскрыты.
Через неделю у него появилась доска. Через две — ещё три. Через месяц он сообщил, что дерево его не приняло (Семен Борисович даже чем-то напоминал ему Володю Сорокина, но там, конечно, сложнее).
— Оно меня чувствует, — сказал он. — И сопротивляется.
Игорь Моисеевич не стал уточнять, кто именно первым начал.
В другой год Семён Борисович решил уехать в горы. Просто уехать, без претензий.
— Там всё просто, — говорил он. — Человек, воздух, смысл.
— А отопление? — уточнил Игорь Моисеевич.
— Ну… иногда человек, воздух, смысл и отопление.
К горам он подготовился серьёзно: купил рюкзак, термос, книгу про выживание и шоколад на три недели. Через четыре дня шоколад закончился, и он понял, что к горам пока не готов.
Рюкзак остался. Он стоял в коридоре как памятник намерениям. Иногда Игорю Моисеевичу казалось, что рюкзак укоризненно смотрит.
— Ты тоже не поехал, — как будто говорил он.
Летний кризис был другим. Он был легче, но подозрительнее.
Начинался он внезапно, обычно в самый солнечный день.
— Мне не нравится, — говорил Семён Борисович, глядя в окно.
— Что именно?
— Всё слишком хорошо. Так не бывает. Это подготовка к чему-то.
Игорь Моисеевич соглашался. Он тоже не любил, когда всё слишком хорошо. Это отвлекало.
Летний кризис был философским. Семён Борисович начинал задавать вопросы, на которые нельзя было ответить, но можно было долго обсуждать.
— А вдруг я живу не свою жизнь?
— А чью? — спрашивал Игорь Моисеевич.
— Возможно, чью-то более удачную.
— Тогда это не самая плохая ситуация.
Семён Борисович задумывался, но ненадолго. Кризис требовал действий.
Обычно действия выражались в приобретениях.
Однажды он купил бинокль.
— Зачем тебе бинокль? — спросил Игорь Моисеевич.
— Смотреть вдаль, — ответил Семён Борисович. — В переносном смысле.
— А в прямом?
— В прямом тоже можно.
После этого он три дня смотрел с балкона на соседний дом и говорил, что перспективы пока неясны.
В другой раз он купил карту мира.
Большую.
Повесил на стену и начал отмечать места, где он «мог бы быть другим человеком».
— Здесь я был бы спокойнее, — сказал он, тыкая в Якутию.
— Там холодно, — заметил Игорь Моисеевич.
— Значит, спокойнее и холоднее, — уточнил Семён Борисович.
Самое странное заключалось в том, что весной и осенью у него всё было нормально.
А ведь именно тогда остальные люди начинали вести себя подозрительно — менять работу, начинать бегать, влюбляться без консультации с реальностью.
Семён Борисович в эти периоды был образцом устойчивости.
— У меня пауза, — говорил он. — Организм переваривает кризис.
На что Бурштейн обычно хмыкал:
— Как пищу?
— Нет, как опыт. Хотя иногда тяжело.
Однажды Игорь Моисеевич попытался подойти к вопросу научно.
— Смотри, — сказал он. — У тебя не кризис среднего возраста. У тебя система.
— В смысле?
— В смысле ты его не переживаешь, ты в нём живёшь. Как в квартире.
Семён Борисович задумался.
— А за аренду плачу? — спросил он.
— Да. Нервами. Иногда пивом, в «Бифитере».
— Тогда дорого, — сказал он. — Но уже внесено.
С тех пор Игорь Моисеевич стал относиться к кризисам друга, как к погоде.
Зима — тяжёлая, с осадками в виде решений.
Лето — тёплое, но с переменной облачностью мыслей.
Весна и осень — техническое обслуживание.
Иногда Бурштейну даже кажется, что в этом есть смысл и определённое преимущество. Потому что большинство людей сталкиваются с кризисом неожиданно, без подготовки и часто — в самый неподходящий момент— без рюкзака и без бинокля.
А у Семёна Борисовича всё честно.
По графику.
С уведомлением.
И иногда — с запасом шоколада.
Всё четко:
Зима — страдать.
Лето — сомневаться.
Весна и осень — отдыхать от предыдущего.
Система.
Игорь Моисеевич уважает системы. Даже если они немного… авторские.
Не потому что они разумны.
А потому что они хотя бы стараются выглядеть разумными. И даже иногда веселыми.
Игорь Моисеевич даже задумался, а почему у него не так...