Мы ехали по льду одной из проток реки Лена уже несколько часов, когда в свете фар появились лунки. Потом — снегоход. Потом — человек.
Я сначала решил, что показалось. До ближайшего посёлка отсюда сотня километров на юг через горный хребет.
Дорог никаких нет. Зимников тоже. Случайных людей здесь не бывает, да и не случайных вроде как тоже. Развернули вездеход и подъехали ближе.
Где живут, там и работают
Человека звали Александр. Из коренных малых народов Севера, которые жили в этих местах задолго до того, как кто-то придумал слово «Арктика». Родился и вырос здесь на Оленьке. Живёт в Таймылыре — по местным меркам, совсем рядом. Рыбачит больше тридцати лет, ещё с советских времён.
Тогда здесь были колхозы, фактории, рыбные заводы. Рыбу ловили в промышленных масштабах и пароходами отправляли на большую землю. После девяносто первого колхозы формально стали частными, фактории закрылись, заводы встали. Люди остались.
И рыба — тоже.
В протоках Лены и заливах моря Лаптевых по-прежнему ловят омуля, нельму, налима, тайменя. Муксун, чир, кунджа для местных не меню ресторана, это рацион и доход одновременно. В Москве такую рыбу ищут на рынках и платят десятки тысяч рублей как за деликатес. Здесь её достают из-подо льда при сорокаградусном морозе.
Сети, лунки, шкуры оленя
Зимняя рыбалка сетями — это не то, что показывают в рекламе рыболовных снастей. Там мужик в тёплой куртке с удочкой и термосом.
Здесь работают иначе. Как только река встаёт, рыбак пробивает несколько лунок. С помощью специальной проволоки опускает под лёд сеть. Лунки отмечает вешками — чтобы найти потом в белой слепоте. Сверху накрывает шкурами оленя: чтобы не замерзали.
И потом регулярно возвращается — проверять.
Попробуйте поднять сеть при минус сорока и ветре десять метров в секунду. Руки мокрые, пальцы перестают гнуться уже через несколько минут. Это не экстрим для ролика — это работа, каждый день, несколько месяцев подряд.
Основной промысловый сезон — с поздней осени до Нового года. Каждому предприятию выделяют квоту, и после первого января ловить уже нельзя. Это официально.
Часть рыбаков уходит на дальние озёра в начале зимы — сразу как встанет лёд. Заимки бывают в нескольких сотнях километров от посёлка, в совершенно диком месте. Уезжают на снегоходах с запасом топлива и продуктов, работают всю зиму, возвращаются весной. За сезон там зарабатывают не только на жизнь — на новую технику и полгода вперёд.
Изба по самую крышу
Всё это время рыбаки живут прямо здесь — на берегах и протоках. В избах, которые снаружи выглядят как заметённые снегом холмы. По самую крышу.
Внутри рассчитано на трёх-четырёх человек: буржуйка, кровати, стол, посуда. Стеклопакеты — не от достатка, от необходимости. Спутниковая антенна, телевизор и роутер — потому что три месяца на льду без связи с миром превращаются во что-то совсем другое.
Топят раз в три-четыре дня. Снег, засыпавший балок до крыши — не беда, а теплоизоляция. Тепло держится дольше именно потому, что снаружи избу не видно. Жарища не то, что в квартирах в Москве.
Вместе с Александром в колхозе работает около пятидесяти рыбаков из местных. Для большинства рыба — основной доход. Не дополнительный, не сезонный приработок. Основной.
Сколько это стоит
На прямой вопрос о деньгах Александр ответил так, как отвечают люди, для которых эта тема — личная.
— А кому их хватает? Но не жалуюсь. Сколько наловил — столько и заработал.
Помолчал и добавил:
— На снегоходы хватает. Топливо не проблема. Дома всё есть, что нужно. Да и много ли нам тут нужно?
Бензин здесь стоит больше ста рублей за литр. Снегоход у Александра — японская Ямаха, не отечественный Буран. Это говорит больше, чем любые цифры в ведомости.
Говорят, что за одно поднятие сетей можно заработать на бочку топлива. Конкретных цифр никто не называет — зарплата рыбака это улов бригады, и она каждый раз разная. Бюджетники в тех же посёлках получают от двадцати пяти до шестидесяти тысяч рублей в месяц. При ценах, где яйца стоят пятьсот пятьдесят рублей, а бензин — как сказано выше. Назвать это достаточным я бы не решился.
Основной доход с рыбы всё равно уходит предпринимателям, которые скупают улов и вывозят его на большую землю по диким зимникам — в Якутию и Норильск. Рыбак получает свою долю. Сколько именно — считает сам.
Олени, мамонты и всё остальное
Рыбой не ограничивается. С осени до весны — охота на дикого оленя. Квоты на общину, потом разделка, заморозка, вывоз. Мясо выкупают мясокомбинаты заранее, ещё до начала сезона — оптом. Время на охоте — деньги: надо успеть загнать оленя на снегоходе, разделать туши и заморозить мясо к подходу грузовиков.
Летом, когда сходит снег, часть мужиков уходит в тундру на вездеходах. На берегах таймырских рек находят бивни мамонтов. Это отдельная и вполне конкретная статья дохода. Основные покупатели — китайцы, которые выкупают большую часть того, что находят по всей России.
Оленеводство — то, чем занимались здесь столетиями, — почти ушло. Оленей осталось мало. Держать стадо без государственной поддержки убыточно. Осталось несколько хозяйств, остальные переориентировались.
Государство вернулось
Тридцать лет назад государство отсюда ушло. Просто ушло — закрыло воинские части, расформировало колхозы, перестало субсидировать фактории и завоз. Люди остались сами по себе.
Они приспособились. Не выживают в смысле «держатся из последних сил» — живут. По своим правилам, в своём ритме, по собственной экономике.
Теперь государство возвращается. Квоты на рыбу, квоты на оленя, запреты на отдельные породы. Кордоны на единственных транспортных маршрутах, где зимник связывает Арктику с материком. На каждый груз — документы. Нет документов или груз не соответствует — приехали. Коммерсанты, которые вывозят рыбу, закладывают риски в цену. Цена растёт. Рыбак получает своё — то же самое.
Помню как-то, сидя в гостях у местных на берегу широкой Хеты, я слышал это не один раз: они не ждут помощи от государства, потому что государство ушло отсюда тридцать лет назад и бросило их на произвол судьбы. Они приспособились.
И теперь у них одно желание — чтобы государство не лезло в их жизнь. А оно лезет.
Разговор с Александром был недолгим. Ему надо было собирать сети. Может, он просто не хотел, чтобы мы увидели лишнего.
Он сказал одну вещь, которая осталась со мной. Единственное, что его по-настоящему беспокоит — нет больницы. Скорую не вызовешь. До Тикси — редкий вертолёт, дальше перелёт до Якутска, дорогой даже по субсидиям. Всё остальное — решаемо.
Мы уезжали в сторону Тикси. Александр остался на льду один — между протоками и морем Лаптевых, в сорокаградусный мороз. Не потому что некуда деться. Потому что ещё не закончил.
Как вам такая работа и жизнь? Смогли бы так? Пишите в комментариях
Еще больше интересного в телеграме "d1als_traveler". Подписывайтесь, там эксклюзив, который не публикую здесь.