Глава 69
Дед Сафрон очнулся от воспоминаний и огляделся. Он стоял посередине дороги. Тучи затянули небо, и холодный ветер ударил в лицо, принося с собой запах дождя и прелой листвы.
— Вот это занесло в воспоминания, — проворчал он. — И чего вдруг вспомнилось? — покачав головой, он быстро зашагал в сторону дома.
Ветер всё усиливался. Дед поднял голову: тучи неслись, затягивая небо.
— Не к добру, — прошептал старик, ускоряя шаг.
Ветер гнул берёзы, и те скрипели, будто живые, словно пытались его о чём-то предупредить.
До дома оставалось ещё с полверсты, когда впереди прямо на дороге старик заметил фигуру. Сгорбленная, в тёмных одеждах, она стояла не шевелясь, и ветер трепал её старенькую одежду.
— Эй! — окликнул дед Сафрон, и голос его почему-то сорвался.
Старуха — а это была именно она — будто приросла к дороге. Когда до неё оставалось шагов пять, она повернулась, и дед увидел бледное, изрезанное морщинами, измождённое лицо. Он видел, что смерть уже протянула к ней руку.
— Тебя жду. Долго же ты блукаешь, — прошамкала она беззубым ртом.
— Зачем я тебе? — подозрительно спросил старик.
— Дело есть к тебе. Пойдём ко мне в избу, там и расскажу, — проскрипела она.
— Нет, — твёрдо сказал Сафрон, останавливаясь. — Не пойду я с тобой никуда, ни в какую избу. Говори здесь, коли есть ко мне дело. И как ты узнала, что я здесь буду?
— Так на то я и ведьма, чтобы всё знать, — хохотнула она. — А ежели сурьёзно, то это я напустила на твою жиличку Сумрачного Зеркальника, — призналась старуха.
— Зачем?! — не сдержавшись, крикнул Сафрон.
— А ты сильно-то глотку не рви! — тут же обозлилась она. — Без нужды ты мне и даром не нужен.
— Так зачем я тебе тогда? Дай дорогу! — Сафрон хотел было обойти старуху, но та, схватив его за рукав, остановила.
— Говорю тебе: пойдём ко мне в избу, там и расскажу всё на месте. Не ради забавы зову тебя. Дело очень сурьёзное, а одна я не справлюсь...
Дед Сафрон постоял в раздумье, глядя на старуху. С неба посыпал дождь, ветер завывал, бросая в лицо капли дождя, а старуха стояла и ждала, не отводя от его лица острых глаз.
— Что за дело? — хмуро спросил он, не делая шага. — Как тебя звать? Ты, видать, ведьма сильная, раз смогла вытащить на свет Зеркальника, — сказал он, рассматривая старуху.
— Да, милок, я ведьма сильная. А звать меня... — она вдруг запнулась и испытующе посмотрела на деда, а потом продолжила: — Зови Никитичной. Умный ты, Сафрон. Я давно о тебе знаю, ещё от непутёвого деда твоего, потому тебя и выбрала.
— А сколько же тебе лет-то будет? — не веря глазам своим, произнёс дед Сафрон.
— А ты на мои года не замахивайся, свои лучше береги, — сказала Никитична.
Старик покосился на неё, а сам подумал: «Ты гляди какая: смерть уже за горло держит, а она всё туда же — ерепенится».
— А помощь твоя мне и впрямь нужна, ибо кого я стерегу... — Она вдруг замолчала и оглянулась, будто кто-то за спиной подслушивал. — Тогда и берёзы не заскрипят, не предупредят о беде... тишина наступит.
Дед Сафрон передёрнул плечами. Тишину он знал: не раз на войне слышал, когда перед атакой вдруг всё замирало. Птицы, ветер — даже сердце стучать переставало. Такая тишина — к смерти. Он мотнул головой: о войне он не любил вспоминать.
— Веди, — коротко бросил Сафрон.
Ведьма развернулась и зашаркала по дороге, даже не посмотрев, идёт ли он следом. Дед Сафрон пошёл, и чем дальше они уходили по дороге, тем быстрее начинало смеркаться. Дождь хлестал ещё сильнее, словно старался смыть все следы. А за спиной у деда Сафрона растворялась знакомая дорога к дому.
Он не знал, сколько они так шли, но вдруг в темноте показалась изба, а возле забора — расколотая напополам берёза.
— Ты смотри: берёзу узнаю, сколько раз мимо ходил, а вот избы никогда не видел?
— А и не увидел бы, — сказала старуха. — Спрятала я её от людских глаз.
— Зачем? — спросил удивлённо Сафрон и остановился.
— На то причины были, — не глядя на него, ответила Никитична.
Она подошла к забору и, подняв проволочный ободок, толкнула калитку.
— Заходи, гостем будешь, — прошамкала она и, подождав, пока гость войдёт во двор, тут же закрыла калитку. — Давай проходи в избу. Разговор у нас с тобой будет долгий.
Старик вошёл в тёмные сенцы, пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку. В помещении пахло травами, пылью и ещё чем-то сладковатым, отчего у Сафрона замурашило спину.
«Что-то темнит ведьма?» — подумал он.
— Давай проходи в горницу, сейчас лампу зажгу, — Никитична быстро подошла к столу и, чиркнув спичкой, зажгла керосиновую лампу, осветив всю горницу. — Садись вот на лавку, поближе к печке. Я вижу, дождь и ветер тебя не пощадили? — Хотя сама старуха не была такой мокрой, как дед Сафрон.
Он снял дождевик и, увидев на стене гвоздь, повесил на него.
— Пусть просохнет, — сказал он, не обращаясь ни к кому.
— Угощения у меня нет, так что не обессудь. Давай сразу к делу.
Никитична подвинула табуретку к столу и положила на него свои узловатые, натруженные руки, принялась рассказывать...
— Я ведь родом не из этой деревни. Сколько мест поменяли — я ж и не упомню. Нигде не могли прижиться. Была и у меня семья, как у всех. Я ведь девчонкой не была ведьмой, так только травки знала кой-какие. А вот бабка моя Матрёна Степановна — уж та была потомственная ведьма. Ох и злющая была, не тем её вспоминать, никому спуску не давала. Бывало, придут к ней бабы по какой нужде, а она как глянет на них исподлобья. Те жмутся, боятся слово вымолвить. Боялись её, но ходили, так как умела она хвори разные лечить, считай, с того света больных вытягивала. Но и проклясть могла — так что человек и трёх суток прожить не мог, сгорал как свечка. А вот матушка моя — она дара не имела, была кроткой и тихой. В деревне её считали не от мира сего. Сильно моя бабка затюкала матушку упрёками: мол, в кого она уродилась такая пустая? Кому силу передавать? Матушка ей никогда не перечила, только видела я, как она украдкой слёзы вытирала. А потом дар проявился у меня. Я то дождь могла вызвать, то град остановить. Бабка это заметила и оставила в покое мою матушку. Но она, горемычная, всё равно долго не прожила: в реке утопла, спасая ребёнка. Бабка потом долго ругалась: зачем, мол, она полезла в воду?
— Ну так вот, немного отвлеклась от сути, — сказала Никитична.
— Да ты продолжай, рассказывай. А то ведь сколько тут живёшь, а я тебя первый раз увидел. Судьба, видать, не мёд у тебя была? — сказал дед Сафрон. — Рассказывай по порядку.
— Ну тогда слухай.
Когда мне исполнилось шестнадцать лет, бабка моя Матрёна Степановна заходилась помирать. Ох и долго ж она помирала — вся деревня слышала её крики. Я помню, дождь в ту ночь такой сильный был, что речка из берегов вышла и по деревне потекла. Собаки выли так, что волосы на голове дыбом поднимались. Вот в ту ночь она мне свою силу и передала, да клятву с меня взяла, что я всё время буду с нею рядом, пока она не отойдёт в мир иной. Видно, боялась моя бабка помирать. И вот к утру у неё закрылись глаза, а изо рта вылетел последний вдох. Я поняла, что на этом свете я осталась совсем одна. Отца своего я не знала, а отчество бабка мне сама придумала. Вот и стала я жить одна. Сила бабкина во мне проявлялась с каждым днём, но не только силу я приняла, а и злость её. Злость была не слепой и не горячей, а тягучей, как смола. Она копилась во мне. Бабка Матрёна говорила, что злость — это память крови, та боль, что наши предки не успели выкричать в небо. И теперь эта боль искала выход через меня. Я как могла сдерживала свой гнев, но иногда он прорывался из меня в виде проклятий на людей. А слово моё было твёрдое: что сказала, то и сбывалось. И вот однажды изба, в которой я жила, загорелась — я чудом успела спастись. Я знала, что это был поджог. Вот тогда я прокляла ту деревню и ушла из неё навсегда.
— Ну и зачем? — спросил дед Сафрон. — Зачем прокляла? Поди, уж и нету теперь той деревни?
— Не знаю, — со злостью ответила Никитична. — Я тогда мало о своих поступках задумывалась. Ты дальше слухай. Ушла я из той деревни в том, что на мне было. Долго я шла, уж и не помню сколько, только вижу — а вдали огни светятся. А ночь тёмная такая, хоть глаз коли. И почему-то мне так захотелось в ту деревню, что я, не думая, свернула туда. Прошла околицу и увидела одинокую избу, а в окне свет теплится. Я туда и постучалась. Открыла мне старушка, маленькая, сгорбленная, а глаза голубые, лучистые, добрые — ну божий одуванчик. «Входи, деточка», — сказала она, будто ждала меня. Я вошла, озираюсь по сторонам, а у неё чистенько, на стенах травы в пучках висят и так пахнет хлебом. «Что, голодная, поди?» — спросила она. — «Давай подсаживайся к столу, я тебя накормлю. Хоть ты и чёрную силу в себе несёшь, а всё же человек, творение Божье». Села я за стол, она что у неё было — всё на стол выставила. Я тогда спросила: откуда, мол, она про мою силу знает? А старуха мне ответила, что сила моя в глазах: очень они злые, как у дикого одинокого волка. Я тогда ей ответила: «Как же мне не злиться? Ведь не сама же моя изба загорелась — подожгли её». А старушка мне говорит: «А ты отпусти. Нельзя столько злости в сердце носить — ведь и оно когда-то не выдержит такой тяжести».
Осталась я у неё жить. Добрая она была и ведающая, руками лечила людей, добротой своей. Вот так в одной избе уживались две силы — белая и чёрная. Там и любовь ко мне пришла, излечила меня баба Нюра (так её звали). Замуж меня в той деревне выдала. О том, что я ведьма, никто не знал, кроме бабы Нюры. Ушла я от неё в дом мужа жить, а она благословила меня на прощание. Да только не зажилась я долго с мужем. Поначалу мы с ним ладно жили, он меня на руках носил. А потом, как сыночек Егорушка народился, так мужа моего будто подменили. Стал он на улицу на вечёрки бегать. А оттуда приходил на веселе и, считай, до утра у нас ругань. Чем дальше, тем сильнее. Он уже не скрывался, что гуляет, зазнобу себе нашёл. В общем, я не выдержала и...
Нашли его поутру в канаве. Отчего помер — так никто и не узнал, кроме меня. Одна я знала, что допёк он меня, так допёк, что призвала я к нему смерть. Зажили мы с Егорушкой вдвоём счастливо, а когда моему сыночку исполнилось семь лет, его не стало... — Никитична вытерла бегущие слёзы из глаз. — И ведь я знала, что с ним случится, а ничего для этого не предприняла, а могла ведь беду отвести. Утонул мой сыночек в речушке по колено. Вот тогда я и подумала, что это меня Господь за мужа наказал. Закрылась я в избе со своим мёртвым сыночком, никого не пускала. И пришла мне в голову страшная мысль: а не отдам я его смерти — и провела страшный ритуал...
С той деревни пришлось ночью уйти. Сынок мой ушёл той ночью вместе со мной своими ногами. Я так радовалась, что победила саму смерть. Да только рано радовалась. Егорушка мой с каждым днём терял свой человеческий облик. Меня совершенно перестал узнавать. Он исчезал по ночам, а когда появлялся, то вид его пугал меня. Он был весь в крови, глаза пустые, мёртвые. Это уже был не мой сыночек — кто угодно, только не он. Много деревень мы с ним поменяли. Сколько раз я хотела убить своего Егорушку, но в последний момент рука дрожала, и я отказывалась от своего замысла. А однажды я проследила за ним и ужаснулась. Он напал на ребёнка прямо во дворе, когда тот по нужде вышел... Что он с ним сделал — я даже рассказывать не хочу. И вот тогда я решила надеть на него путы смертельные. Я провела ритуал над ним, пока он спал, но путы не сработали, как я задумала. Они не связали его и не убили, они лишь разбудили то, что спало внутри. Егорушка открыл глаза и посмотрел на меня — впервые за много месяцев в них была не пустота, а узнавание и благодарность. Он подошёл и обнял меня холодными руками и прошептал: «Спасибо, мама, теперь я знаю, кто я есть». Я обрадовалась, дура, прижала его к себе и заплакала. А он вцепился в меня и проговорил, смеясь: «Только ты не поняла, мама. Я давно уже не твой сын. Ты сама призвала меня, когда читала заговор над мёртвым телом своего сына. Ты воскресила не его, а пробудила меня в ту ночь...»
Продолжение следует...
Спасибо, что дочитали главу до конца.
Дорогие мои друзья! Спасибо огромное Вам за донаты. Низкий Вам поклон. Спасибо за теплые комментарии что Вы пишите мне. Спасибо Вам огромное что Вы читаете мои истории. Я очень Вам благодарен. Был небольшой перерыв из за работы. Сейчас у нас весной очень много в порту дел. На улице +20. Сады цветут , аромат стоит на всю округу. Зацвели тюльпаны и нарциссы. Скоро сирень будет цвести. Дождя пока нет. Что нового у меня, отпраздновал свое день рождение 9 апреля, отпраздновал Пасху, а теперь работа, ну и в отсыпные и выходные буду радовать Вас новыми главами Ведьмы. Крепко обнимаю Вас Ваш Дракон.