Ах, послушайте, мои хорошие, если вы способны вынести исповедь измученной души, то вот вам судьба: Тоня, труженица, одна поднявшая сына без поддержки, где отец — подлец и себялюбец — бросил их, ушел к другой, а мальчик остался единственным светом в окошке для матери. И что же? Она, понимаете ли, желает ему всего хорошего! Клянется! Но в голосе её — ненависть, настоящая, глубокая, как черная вода в омуте. Потому что сын, её создание, её плоть, тридцать лет сосет её кровь по капле. Живет в её доме, не платит, жрет её хлеб, а когда она, из последних сил выкроившая копейку, не может дать ему на прихоти — он пишет ей гадости, матом! Представьте, матом — родной матери! «За что?» — вопрошает она, и в этом вопросе бездна. Он и не женится, девок водит, а детей нет. Обида её — это крик всего материнства!
Простая русская женщина, каких тысячи: с натруженными руками, глубокими морщинами у глаз и бесконечно усталым, но добрым сердцем. Она много работает — очень много, так, что к вечеру валится с ног. И всю свою жизнь она положила на одного-единственного человека — на своего сына.
Отец мальчика сбежал, построил новую семью и жил только для неё, а о сыне забыл, будто камень в воду бросил. Одна поднимала, одна кормила, одна любила. И любила она так сильно, как только может любить мать, у которой никого больше нет. Она дышала им, жила им, растворилась в нём без остатка.
А теперь? Ему тридцать, понимаете? И он до сих пор сидит на её шее. Живет в её доме, ест её хлеб, греется её теплом. За коммуналку — ни копейки. Десять лет, не меньше. И она молча платит. Сын работает? Работает. Он свои деньги — только себе. А кушать приходит к маме.
«Я желаю ему всего самого хорошего», — говорит Тоня.
Но когда она произносит эти слова, голос её дрожит, и в этом дрожании слышится такая боль, такая горечь, что сердце сжимается. Потому что если прислушаться — в голосе её скорее ненависть, чем любовь. Страшное слово, да? Но что же делать, если так выходит. «За что я такое отношение заслужила? — плачет Тоня. ».
И в богатых семьях, и в бедных, и в интеллигентных, и в самых простых я видела это. Дети — удивительные существа. Поначалу они приносят море радости: эта их непосредственность, эта искренняя любовь, эти маленькие ручки, которые обнимают тебя за шею. А потом… Потом они вырастают. И становятся холоднее, равнодушнее. Перестают замечать, как мы страдаем. А в худшем случае — превращаются в тех самых требовательных, злых эгоистов, как сын Тони.
Было ли такое со мной? Честно вам скажу: да. В какой-то момент и я чувствовала себя так же. Когда мои дети отделялись — не в тринадцать лет, нет, позже: один в двадцать один, другой в тридцать, — я тоже лежала по ночам и думала: «Господи, да неужели я зря столько сил в них вложила? Зря их рожала?» Мне казалось, что они меня больше не любят. И даже те странные люди, которые кричат, что рожать детей не надо, — я в тот момент почти соглашалась с ними.
Но потом я успокаивалась и думала так.
Мои дети двадцать лет дарили мне счастье. Двадцать лет! Радость, гордость, удовольствие — всё это было. А теперь они хотят жить по-своему. Не так, как я хочу. Ну и что с того? Теперь они живут не для меня. Они живут для своих любимых женщин. И это правильно. Так и задумано природой.
И когда мне становилось слишком тяжело, когда скука и обида подступали к горлу, я вспоминала одну картину. Было это на левом берегу Дона, на пляже. Сидит мама с сыном на малюсеньком коврике, рядышком, как молодожены. Поворачивается ко мне и спрашивает: «А здесь змеи не водятся?» Мне тогда так и хотелось крикнуть: «Да полно тут змей! Вон баб сколько — уведут твоего красавчика!»
И когда я вспоминала эту пару, думала: «Господи, нет уж. Лучше пусть мои дети не дарят мне сейчас столько тепла и заботы как раньше, но зато у них будет своя семья, своё счастье. А у меня — внуки». И это, знаете, очень утешало. Помогало пережить обиду.
Чтобы не зависеть от детской любви, нужно иметь свою жизнь. Мне помогло то, что я в счастливом браке. (надеюсь муж тоже так думает))). И у меня есть другие смыслы. Вот, например, я задумала прожить достойную старость. С шестидесяти до восьмидесяти. Быть здоровой. Активной и счастливой.
Я хочу успеть написать книги, поделиться опытом с молодыми психологами, сделать еще несколько сотен человек счастливыми, а может и тысяч. Профессия позволяет надеяться на это. А за детей нам теперь остается только молиться. И то если верите. И надеяться, что наши дети будут счастливы. Даже если это счастье — не с тобой, мама.