Июль выдался на диво урожайным. Клубника по оврагам пошла крупная, сладкая — идёшь и нагибаться не надо, сама в рот лезет. Но никто в Глухове не радовался. Потому что в конце июня пришло известие: Витька выписывается из госпиталя. Едет домой. На костылях. Без левой ноги.
Саша эти дни не спал. Он похудел, осунулся, под глазами залегли синие тени. Нина, уже на девятом месяце, ходила сама не своя — то плакала, то молчала, то вдруг начинала яростно перебирать старые вещи, будто готовилась к чему-то страшному. Живот был огромный, и она держалась за поясницу, часто садилась отдышаться.
— Ты встретишь его? — спросила она утром того дня, когда должен был прийти автобус. День был жаркий, душный, с низкими облаками.
— Да, — ответил Саша. — Я должен.
Он надел чистое — белую рубашку, которая была Витькиной, но Витька оставил её перед армией «на хранение». Саша знал, что это подло, но надел. Будто хотел сказать: «Я — это ты. Мы одно». Или наоборот — «Я украл твою жизнь, а теперь ношу твои рубашки».
— Он увидит мой живот, — прошептала Нина. — Ты думаешь, он не догадается?
— Догадается, — сказал Саша. — Но мы скажем сами. Сразу. Как только он сойдёт с автобуса.
Нина покачала головой:
— Нет. Не сразу. Дай ему хотя бы до дома дойти. Иначе он убьёт тебя прямо на остановке.
— Пусть, — пожал плечами Саша. — Может, так и надо.
Остановка находилась на пригорке, откуда открывалось всё поле до самого леса. Саша пришёл за час. Стоял, щурился от солнца и слушал, как гудят шмели в клевере. Рядом на проводах сидела ворона и смотрела на него чёрным глазом. Нина осталась дома — не могла идти, тяжело было. Сидела на крыльце, положив руки на живот, и ждала.
Автобус появился из-за поворота, как рыжая коробка, вся в пыли. Заскрипели тормоза, открылась дверь. Из автобуса вышли две тётки с сумками, дед с удочками — и Витька.
Саша его не узнал. Тот, кто вышел на костылях, был старше на десять лет. Лицо осунулось, загорело, но не ровным загаром, а какими-то желтоватыми пятнами — как у людей, которые долго болели. Глаза впали, смотрели в одну точку. Левая штанина была пуста, аккуратно заколота булавкой. На груди — орден Красной Звезды и медаль «За отвагу».
Витька увидел Сашу. Остановился. Костыль воткнулся в песок. Секунду они смотрели друг на друга, и в этой секунде уместилось всё: детство, рыбалка, драки, обещания, первая сигарета на двоих, и та самая клятва на лавке.
— Здорово, братан, — сказал Витька. Голос сел, стал ниже и хриплее. — Принимай гостя.
Саша шагнул, хотел обнять, но Витька отстранился. Не резко, не зло — просто подался назад, и костыль глухо стукнул в землю.
— Ты это, — сказал Витька. — Не надо. Я теперь колючий.
— Вить... — начал Саша.
— Домой пойдём. К матери. К Нине.
Они пошли по просёлку. Саша нёс вещмешок — лёгкий, почти пустой. Витька шёл справа, опираясь на костыль, и каждый шаг давался ему с трудом. Пыль взлетала, оседала на брюках. Было тихо, только кузнечики и редкий свист иволги.
— Ты с Ниной как? — спросил Витька, не глядя на Сашу. — Присматривал?
— Да, — ответил Саша. — Конечно.
— Крышу починили?
— Починил.
— А дрова? Она ж сама не наколет.
— Я наколол. И на зиму запас.
Витька остановился, вытер пот со лба. Глянул на небо — белое, выцветшее от жары.
— Спасибо, — сказал он. — Ты настоящий друг, Саш. Я там, в горах, часто думал: как вы тут. И знаешь, что я представлял? — Он помолчал. — Представлял, как приеду, сяду за стол. Нина щи нальёт, мать пирогов напечёт. Ты напротив сядешь. И тишина будет. — Витька усмехнулся. — Я ведь ради этой тишины и выжил. Чтобы сидеть и смотреть на вас.
Саша шёл и чувствовал, как рубашка прилипает к спине. Пот был холодный, противный. Язык прилип к нёбу. Он знал, что сейчас, прямо здесь, в поле, среди клевера и шмелей, надо сказать. Сказать: «Витька, Нина теперь моя жена. И через неделю родит». Но не мог.
— Вить, — выдавил он. — Вить, я хотел...
— Потом, — перебил Витька. — Сначала домой..
Дом Витькиной матери стоял на краю деревни, покосившийся, с зелёными ставнями. На крыльце сидела старушка — маленькая, сухая... Увидела сына, встала, но не побежала, а пошла медленно, крестясь на ходу.
— Сынок, — сказала она. — Сынок мой родненький.
Витька обнял её одной рукой, второй удерживая костыль. Старушка заплакала. Отстранилась, вытерла лицо фартуком и глянула куда-то в сторону.
Витька проследил за её взглядом. На соседнем дворе, на крыльце, стояла Нина. Она была в длинном, свободном платье, но даже под ним было видно — живот огромный, круглый. Нина держалась за перила обеими руками и смотрела на Витьку. Губы её дрожали.
Витька сначала не понял..
— Нина, — позвал он. — Нина, я вернулся.
Она не двинулась. Только покачала головой и закрыла лицо руками.
— Что с ней? — спросил Витька у матери. — Она заболела?
Старушка молчала, глядя в землю. Тогда Витька перевёл взгляд на Сашу, который стоял в пяти шагах, бледный как полотно. Потом снова на Нину. И до него дошло.
Живот. Кольцо на пальце. Саша в его рубашке.
— Ты? — спросил Витька. Голос упал до шёпота. — Ты, Саша?
— Вить, — начал Саша. — Она была одна. Я... мы не хотели. Так вышло.
— Заткнись.
Витька развернулся на костыле так резко, что чуть не упал. Костыль хрустнул, упираясь в землю. Он зашёл в избу, и оттуда донёсся грохот — он сшиб со стола всё, что было. Потом тишина. Потом снова шаги.
Витька вышел на крыльцо. Надел орден — специально прицепил его на гимнастёрку, видно, для встречи. Орден блестел на солнце, как капля крови.
— Свадьба у вас? — спросил он, глядя в землю.
— В субботу, — прошептала Нина.
— А кто свидетелем будет?
Молчание. Витька поднял голову. Глаза у него были сухие, но страшные — в них не было злобы. Было пусто. Такая пустота бывает в сгоревшем доме.
— Так зовите меня, — сказал он. — Я ж друг. Я ж братан, мать его. Я ж ногу за вас оставил в горах, чтоб вы тут любили друг друга и плодились.
Саша шагнул вперёд:
— Вить, не надо так. Мы всё объясним. Ребёнок... он твой.
Зачем он так сказал, наверное боялся...
— Мой? — Витька горько усмехнулся. — А ну-ка посчитай, Саша. Или ты думаешь,я считать не умею?Вы,что меня за дурака держите?
Нина всхлипнула, схватилась за живот и медленно сползла на ступеньку.
— Вить, — сказала она. — Прости нас. Прости, Христа ради.
— Бог простит, — ответил Витька. — А я нет.
Он повернулся и ушёл в дом. Костыль стучал по половицам. Больше он не вышел.
Весь вечер Витька пил самогон..
Сашка и Нина жили рядом..Поэтому когда Витька вышел за ворота ,его окликнул Сашка..
— Куда ты? Ночь на дворе!
— А тебе какая разница? — Витька обернулся . — Ты свою ночь уже выбрал.
Витька зашаркал по дорожке, потом по просёлку. Саша бросился за ним, но увидел только спину, удаляющуюся в сумерках. Костыль вздымал пыль. Витька не оглядывался.
Нина вышла на крыльцо, держась за живот — схватило, она застонала.
— Саша, — позвала она. — Саша, мне кажется, начинается.
— Не сейчас, — ответил он, глядя вслед Витьке. — Не сейчас, ради бога.
Луна взошла огромная, красная, как пожар. Просёлок тянулся вдаль, и фигура Витьки становилась всё меньше, пока не слилась с темнотой. Только стук костыля ещё долго был слышен — тук, тук, тук, как чей-то
медленный, умирающий пульс.
Саша обнял Нину и повёл в дом. Схватки оказались ложными. Витька не вернулся. Ни в ту ночь, ни на следующую.
Продолжение следует ...