Свадьбу сыграли в субботу — через три дня после возвращения Витьки. Нина вот вот должна была родить, и бабка Агафья сказала: «Не к добру все это, да и с таким пузом — грех». Но деваться было некуда. Платье пришлось увеличить на три размера..
Нина стояла перед зеркалом в маминой старой фате, смотрела на себя и не узнавала. Из зеркала глядела чужая женщина — с тёмными кругами под глазами, с натянутой улыбкой, с огромным, как арбуз, животом.
— Красивая ты, — сказал Саша, заходя в комнату.
— Я чудовище, — ответила Нина. — И ты предатель. И я предательница.
— Зато вместе, — горько усмехнулся Саша.
Гуляли в клубе. Народу пришло много — из любопытства. Все знали историю, все перешёптывались. Гармонист играл, но как-то неуверенно, то и дело сбиваясь. Столы ломились от еды: холодец, жареный поросёнок, соленья, самогон.
Саша сидел во главе стола, рядом с Ниной, и всё оглядывался на дверь. Он ждал Витьку. И боялся, что тот придёт. И боялся, что не придёт.
Витька пришёл в восьмом часу, когда уже начали наливать «горькую». Он толкнул дверь плечом — костыль мешал. Вошёл, остановился на пороге. В одной руке костыль, в другой — полевой цветок, ромашка или нивяник, на длинном, чуть согнутом стебле.
Все замолчали. Гармонист поперхнулся и закашлялся. Бабки зашептались, мужики опустили глаза.
Витька прошёл к столу. Костыль стучал по дощатому полу: тук, тук, тук. Положил цветок перед Ниной. Потом поднял глаза на Сашу.
— Здравия желаю, молодожёны, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Примите скромный дар от старого друга.
Саша встал. Стул скрипнул.
— Вить, сядь. Выпей с нами.
— Я уже выпил, — ответил Витька. — За ваше здоровье. За любовь. За верность. .
Нина заплакала, закрыв лицо руками. Кто-то из женщин ахнул. Витька развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился, не оборачиваясь:
— Сына назовите в честь меня, — сказал он..
Дверь хлопнула. Саша выбежал за ним, но на улице уже никого не было. Только пыль ещё кружилась в воздухе да где-то вдали, у леса, мелькнула тень.
Ночь была тёплая, звёздная. Саша постоял, послушал тишину и вернулся в клуб. Гармонист заиграл частушки, но уже не весело, а так, для виду.
***
Через неделю после свадьбы, в первых числах августа, Нина родила. Легко, быстро — будто и не мучилась. Мальчик, три килограмма двести, крикливый. Саша взял сына на руки, посмотрел в крошечное, сморщенное лицо и вдруг понял, что не чувствует радости. Только тоску. Тяжёлую, как свинец.
— Как назовём? — спросила Нина, обессиленная, бледная.
— Виктор, — ответил Саша. — В честь... в честь того, кто нас простил.
Нина отвернулась к стене. И долго не говорила ни слова.
А Витька в это время жил в старой бане на краю леса. Баня стояла в низине, у ручья, почерневшая от времени, с провалившейся крышей. Витька прибил дверь, сложил из кирпичей печурку, поставил топчан. Мать носила ему еду — хлеб, картошку, молоко. Витька не говорил ни слова. Смотрел в стену. Спал с костылём в обнимку, как с ружьём.
Иногда по ночам он выходил на улицу, садился на пенёк и смотрел на деревню. Огоньки в окнах. Где-то там, в одном из домов, спала Нина. И Саша. И маленький Витька. А он сидел в темноте и курил, пока не начинало светать.
Саша узнал об этом от почтальонши тёти Клавы. Она встретила его у магазина и отвела в сторону:
— Ты бы сходил к нему, Саш. Совсем плох. Говорят, он там с досками возится. Полку какую-то мастерит. .
— Какую полку? — не понял Саша.
— А кто ж его знает. Ты сходи, пока не поздно.
Но Саша не пошёл. Он боялся. Боялся увидеть глаза Витьки. Боялся услышать тишину. Боялся, что если они встретятся, то случится что-то непоправимое — либо Витька убьёт его, либо он сам себя убьёт от стыда.
Август кончился, наступил сентябрь. Листья начали желтеть, ночи стали холодными. Саша каждое утро смотрел в сторону леса и каждый вечер отводил взгляд.
А потом была осень. Сырая, холодная. В конце сентября ударили заморозки, и всё стало серым, голым, неуютным. Саша копал картошку на огороде, когда услышал крик. Сначала подумал — ветер, но потом разобрал слова:
— Саша! Саша, беги!
Он бросил лопату и побежал на крик. У калитки стояла Витькина мать, простоволосая, в одной кофте нараспашку, босая по мёрзлой земле. Лицо у неё было белое, как бумага, и глаза остановились.
— Сынок, — прошептала она. — Сынок мой повесился.
Саша побежал. По грязи, по кочкам, через кусты. Сердце колотилось где-то в горле. Лес встретил его сыростью и запахом прелых листьев. Баня стояла в низине, и уже издалека он увидел, что дверь открыта.
Он вошёл. Внутри было темно, только из щелей пробивался серый свет. Пахло сыростью, деревом и чем-то сладковатым, приторным — запахом, который он никогда раньше не знал, но сразу понял. Это был запах смерти.
Витька висел на перекладине. Ремень — военный, из грубой коричневой кожи — был привязан к потолочной балке. Лицо Витьки было спокойное, даже какое-то просветлённое, и это было страшнее всего.. Костыль стоял под ногами, опрокинутый набок. На груди, поверх гимнастёрки, блестел орден — Красной Звезды. Витька надел его перед смертью, как последнюю награду.
Саша опустился на колени. Он пытался кричать, но из горла вырвался только хрип.
Мать завыла за дверью — глухо, страшно. А Саша сидел на сырой земле и смотрел на петлю. И понимал: это он затянул узел. Своими руками. В тот миг, когда поцеловал Нину. В тот миг, когда сказал: «Я присмотрю».
Он не помнил, как вышел из бани. Как пришли люди. Как срезали ремень. Как положили Витьку на доски. Он помнил только одно: когда Витьку снимали, орден упал на пол и звякнул. Саша поднял его. Он был тёплый, как живой.
Продолжение следует ...