Сегодня исполнилось бы 60 Сергею ПУСКЕПАЛИСУ.
Коллега как-то спросил его:
Если бы была машина времени, куда бы вы на время перенеслись?
Ответ:
Даже не знаю, наверное, в Саратов, в то время, когда только родился
сын. Оно было трудным: девяностые годы, есть было нечего, смута, — но в
то же время радостным, активным, интересным.
Это очень пускепалисовская интонация: без позы, без сладкой ретуши, с прямым признанием — да, время было тяжёлое, но именно потому и запомнилось как время подлинной жизни. В его ответе нет ностальгии по бедности как таковой; есть память о человеческой собранности, когда на фоне смуты рождение ребёнка и сама необходимость жить вдруг обретают почти героический смысл.
Пускепалис умел говорить о прошлом без капризного «раньше было лучше» и без модного самоуничижения. Сергей не романтизирует девяностые, не делает из них миф, а говорит о них как о трудном, но деятельном времени, когда жизнь, несмотря ни на что, не стояла на паузе. И это очень важно: для многих девяностые — эпоха распада, а для него это ещё и эпоха рождения отцовства, внутренней ответственности, нужды быть живым не на словах.
В таком ответе есть редкая мужская честность: не жалоба, не декларация, а короткая, почти будничная формула любви к своему времени. Именно такие фразы потом и становятся биографией — не официальной, а настоящей.
В той же беседе Сергей Витауто вспоминал и свой армейский опыт:
Я заведовал корабельной библиотекой. Она находилась в запущенном состоянии, но там были очень хорошие книги, и я еЁ привел в порядок. Я открыл для себя у нас было солидное собрание сочинений писателя. А в общем, особо отдыхать не приходилось. Просто у меня служба была, связанная с секретностью. Поэтому я миновал этап младенчества, скрываясь на своем посту. Литовцев ценили, доверяли очень ответственные участки на флоте, считая их обстоятельными, надежными.
Это уже совсем другая интонация — про тихую школу характера. Здесь Пускепалис, по сути, рассказывает не о службе как о подвиге, а о службе как о форме внутренней дисциплины: не фронда, не лихость, а чтение, порядок, работа с книгами и почти монастырская собранность.
В армейском эпизоде у Пускепалиса нет ни тени показного «мужицкого» самоутверждения. Наоборот, он выглядит человеком, который даже в казённой иерархии находит пространство для личного смысла — приводит в порядок библиотеку, открывает Куприна, выносит из службы не только устав, но и культуру. Это очень важная черта: такие люди не просто «служили», они умели превращать службу в биографию.
Особенно выразителен мотив секретности. Он как будто не в элитарном смысле, а в ином — в смысле раннего доверия к человеку, который не суетится, не болтает лишнего, держит себя в руках. И его объяснение про литовскую фамилию звучит почти как советский фольклор: этническая примета, которая вдруг становится социальным капиталом.
В целом это очень пускепалисовский автопортрет: человек не декларирует свою исключительность, а просто показывает, как он жил. И из этих деталей складывается образ не актёра-героя, а человека, который привык наводить порядок там, где другие видят только запущенность.